Это по любви - Рина Райт

Я хмыкаю — и это впервые за долгое время звучит легко. Даже приятно. Не как неловкая попытка похвалить, а как Катина вера в меня — простая, упрямая, почти наглая.

Куда-то же надо девать свои знания. Да и Катя — моя самая близкая подруга. Разве я могу ей отказать?

— Конечно помогу, — киваю, ощущая, как внутри что-то сдвигается в сторону уверенности. — Давай смотреть, что тут по условиям и что арендодатель предлагает.

Катя счастливо выдыхает, будто я только что пообещала не документы, а спасение мира.

— Господи, спасибо! — она быстро чмокает меня в щёку. — Я знала, что ты не бросишь.

В этот момент дверь за нашей спиной открывается, и к нам присоединяется мужчина лет пятидесяти. Ухоженный, в светлой рубашке, с аккуратными очками на переносице. Держится уверенно. В руках у него тонкая папка.

— Екатерина, я принёс договор, — говорит он деловым тоном и смотрит на Катю оценивающе, будто уже прикидывает, выдержит ли она аренду и не сбежит ли через месяц.

Катя забирает бумаги и тут же передаёт мне — как эстафетную палочку. И я вдруг ловлю себя на том, что мне приятно это доверие: она не “просто показывает”, а реально отдаёт мне ответственность.

— Спасибо, Анатолий. Их просмотрит Ника. Она мой юрист, — Катя произносит это с такой гордостью, будто представляет не подругу, а партнёра по бизнесу.

Анатолий переводит взгляд на меня, чуть приподнимает брови и кивает — уже внимательнее:

— Очень приятно. Тогда, Ника, я в вашем распоряжении, если будут вопросы по пунктам.

Я беру договор в руки — плотные листы, свежая печать, привычный шрифт, сухие формулировки, вдруг ловлю себя на странном ощущении: после получения диплома я была уверена, что юриспруденция — не моё. Что это скучно, тяжело и мотононно.

Но сейчас, глядя на эти страницы, я не чувствую ни отторжения, ни усталости. Наоборот — внутри включается ясность, будто мозг щёлкает тумблером: “Вот это — понятно». Мне хочется сразу погрузиться в документ, пройтись по пунктам, найти слабые места, задать вопросы и переписать так, чтобы Катя была защищена. И от этого желания неожиданно становится спокойно: оказывается, я всё-таки умею. И, возможно, я все-таки рано поставила крест на своем дипломе.

Глава 54

Время в Москве летит иначе. Оно не течёт, а сжимается — как пружина в кулаке. Утром ты пьёшь кофе, моргаешь — и уже вечер. Понедельник только начался, а ты уже думаешь о выходных.

Мы с Катей живём в режиме "надо успеть". Её студия — уже не мечта, а реальность, которая меняется каждый день. Новые коробки, лампы, зеркала, кисти, бесконечные пакеты с маркетплейсов. Катя — вечный двигатель: то бежит, ругаясь, то смеётся, снимая сторис, то спорит с рабочими, а в это время уже листает палитру и отвечает клиенткам в директ.

А я впервые за долгое время чувствую себя не бесполезной. Я чувствую себя собой. Той, у которой есть голова на плечах, и она работает. Читаю договор аренды — и всё встаёт на свои места. Пункты, условия, ответственность — всё это логично, всё на своих местах. Я возвращаюсь к себе. К той, которая понимает, что одно правильно поставленное слово может спасти от тысячи проблем в будущем.

Катя, видя моё сосредоточенное лицо над бумагами, закатывает глаза:

— Ник, ты можешь говорить нормально? Что за “существенные условия”? Я что, собралась их нарушать?

— Ты — нет, — отвечаю я, улыбаясь. — Но жизнь любит подкидывать сюрпризы. А арендодатели — их неожиданно трактовать.

Она фыркает, хохочет и швыряет в меня свёртком малярного скотча. Я ловлю его на лету.

И в этот момент, среди запаха краски и Катиного кофе, мне по-настоящему тепло. Не от радиатора. Изнутри. От того, что я снова здесь. С ней. От этих наших дурацких диалогов, от её веры. От ощущения: мы вдвоём. Мы справимся.

Это и есть моя земля под ногами. Не купленная, не подаренная. Заслуженная. И она крепчает с каждым прочитанным договором, с каждым решённым вопросом, с каждым Катиным смехом.

С Никитой мы на связи каждый день. Иногда это пара сообщений: "Как ты? Не устала? Скучаю". Сухо, буднично — как отчёт. Иногда — долгие разговоры по ночам, когда я сижу на полу в своей комнате, прижавшись спиной к кровати, а он в нашей постеле, но кажется будто мы в одной темноте, а не в разных концах города.

Я держу дистанцию. Сознательно, почти болезненно. Это мой щит. Потому что стоит дать слабину — и я снова в том мире, где всё решает он. Его слово, его деньги, его спокойное я “разберусь”. А я сейчас учусь разбираться сама. Мне нельзя снова утонуть в удобстве чужой воли.

Он зовёт встретиться. Не раз.

— Я могу заехать, — говорит он, и в голосе нет требования, только предложение. — На час. Полчаса. Хоть пять минут. Хочу просто увидеть тебя.

Каждый раз я отвечаю одно и то же, глядя в стену:

— Нет, Ник. Мы договорились. Два месяца — значит два месяца.

Он злится. Молча. Я слышу это по тому, как сжимаются паузы, как слова становятся короче и жёстче.

— Ты наказываешь меня? — спрашивает он однажды, и вопрос висит в тишине между нами, тяжёлый и прямой.

— Нет. Я спасаю себя, — выдыхаю я. — И не хочу пока мелькать рядом с тобой. Не как “кто-то при тебе”. Я хочу быть просто собой.

Это правда. После всей той грязи с видео я боюсь лишних взглядов. Боюсь, что кто-то узнает, ткнёт пальцем, скажет: "А, это та самая…" Я не хочу быть сюжетом для сплетен. Хочу быть человеком. Не "девочкой Янковского", а Никой. Просто Никой.

— Твои вещи здесь, — напоминает он, и в голосе звучит что-то упрямое, почти собственническое. — У тебя есть ключи. Ты всегда можешь вернуться.

— Но там сейчас живёшь ты, — возражаю я тихо.

— Потому что здесь до сих пор пахнет тобой, — говорит он, и по голосу слышно: ухмыляется.

— Извращенец.

— Не спорю, — коротко смеётся он, и на секунду между нами проскакивает искра — живая, наша, не из того мира сделок и условий, а из мира наших тихих шуток и общих воспоминаний.

Он часто спрашивает про Катю и студию. Я рассказываю, как мы в три ночи спорим о стойке ресепшн, как Катя закатывает истерику из-за “не того оттенка белого”, как я давлю на подрядчика, который пытается впарить лишние работы. Как мы обсуждаем вентиляцию с серьёзностью, достойной полёта на Марс.

Никита смеётся