Это по любви - Рина Райт

— И не смог смириться? — спрашиваю я уже спокойнее, но внутри всё равно жжёт. — Не смог просто… оставить меня в покое?

— Не смог, Ника. Представь себе — не смог, — отвечает он глухо.

— Какая жалость, — усмехаюсь. Голос получается горьким. Я делаю вид, что поправляю край салфетки на столе, лишь бы не смотреть, как он на меня смотрит.

— Не будь стервой, Ника. Ты не такая, — бросает он резко.

Я поднимаю голову:

— А какая я? — спрашиваю тихо, но сдавленно. — Провинциальная простушка, которая за деньги будет молчать в тряпочку и ждать в постели чужого мужика после жены? Такая?

Слова вылетают, как стекло — острые, с кровью. Я ненавижу себя за них, но остановиться уже не могу. Мне нужно, чтобы он услышал, как это звучит для меня. Как это выглядит.

— Нет, блять! — срывается он и резко встаёт, обходит стол и, не спрашивая разрешения, опускается на корточки у моих ног, разворачивая меня к себе так, будто хочет удержать. Его руки ложатся мне на колени — горячие, тяжёлые.

Я вздрагиваю от близости. От того, насколько это знакомо.

— Я сказал тогда полную херню, — выдыхает он и тут же морщится, будто сам себя одёргивает. Я тоже морщусь: я терпеть не могу мат, и он это знает.

Никита, словно опомнившись, чуть сильнее сжимает мои колени, уже тише добавляет:

— Чёрт… прости. За мат. — Взгляд цепкий, почти отчаянный. — Прости, что не сказал всё раньше. Я не думал, что это раздуют. Не думал, что это затянется. Я… пытался всё разрулить.

Его пальцы успокаивающе гладят мои колени — короткими движениями, как будто он заземляет меня. Как будто пытается вернуть нас туда, где мы были раньше.

И мне бы сбросить его руки. Сказать: “не трогай”. Встать. Закончить эту пытку.

Но я не могу.

Потому что от одного этого прикосновения внутри всё предательски размягчается. Как будто тело не спрашивает разрешения у гордости.

Я так скучала по нему.

Скучала по его голосу, по тому, как он смотрит, по тому, как рядом с ним всё становится слишком настоящим. И эта тоска сейчас поднимается комом к горлу, смешивается с обидой и злостью, делает дыхание рваным.

Я смотрю на него сверху вниз — на его тёмные волосы, на напряжённые скулы, на упрямую линию рта, на то, как он держится за мои колени, будто если отпустит — я исчезну. И понимаю с ужасом: даже сейчас, когда я должна ненавидеть, меня всё равно тянет к нему.

— Встань, — говорю тихо. Не приказом, а просьбой, потому что так мне проще дышать. — Пожалуйста. Не надо так.

Он не спорит. Медленно поднимается, будто боится сделать резкое движение и снова всё сломать. Садится обратно на стул напротив, но ближе, чем раньше — как будто не хочет, чтобы между нами оставалось слишком много воздуха.

Я обхватываю ладонями горячую чашку. Тепло керамики помогает держать себя в руках.

— Для чего ты приехал? — спрашиваю, глядя в чай, а не на него. Если посмотрю прямо — сорвусь. Либо на слёзы, либо на глупую надежду.

— Я приехал, потому что ты важна, — отвечает он без паузы.

— Но не настолько, как бизнес, семья, бывшая? — поднимаю взгляд.

Слова выходят жёстче, чем я хотела. Но иначе не могу — слишком много внутри накопилось.

Он дёргает челюстью. Вижу, как напрягаются скулы, как он сдерживает раздражение, будто отучает себя отвечать по привычке — приказом.

— Будь ты на моём месте, ты бы не выбрала свою мать? — спрашивает резко, почти броском.

Я вздрагиваю плечами — не потому что испугалась, а потому что он попал в самое уязвимое. Мама для меня — святое, и он это знает. Янковский это замечает и тут же сбавляет тон, уже спокойнее:

— Я согласился только на картинку, Ника. На публичную. Потому что нужно было сгладить ситуацию после рассылки.

Слово “рассылка” повисает между нами тяжёлым камнем. У меня внутри всё сжимается в холодный комок. Снова чувствую себя мерзкой, грязной, униженной.

— Я не хотела, чтобы ты это видел, — говорю тихо.

— Но я видел, — отвечает он так же тихо. — И мой отец видел. И партнёры видели. И люди, которых я даже не знаю. И это… — он на секунду прикрывает глаза, будто проглатывает ярость, — это был пиздец.

Я уже даже не морщусь от мата, потому что понимаю: иначе это не выразить. Это простая истина.

— Почему ты мне не сказал? — спрашиваю, и голос всё-таки дрожит. — Почему ты молчал, Никита?

Я ненавижу эту дрожь. Ненавижу, что до сих пор хочу услышать от него “прости” так, будто это может вернуть мне почву под ногами.

Он смотрит прямо, не отводит взгляда. В этом взгляде нет привычной уверенности — только усталость и какая-то жёсткая честность, которая пугает больше, чем злость.

— Потому что я надеялся, что до тебя не дойдёт, — произносит он. — Я хотел сам всё решить. Удалить. Прижать. Перекрыть каналы. А потом уже… говорить.

Он перечисляет это как план операции. И это так в его стиле.

— То есть ты решил за меня, — отзываюсь горько.

— Да, — не отрицает. — Решил. И это моя ошибка, Ника.

Я глотаю. В груди стягивает. Мне хочется бросить: “ошибка — это я”, но я не позволяю себе очередного унижения.

Пальцы сами сжимаются на чашке, и я чувствую, как керамика обжигает ладони. Вроде чай уже остыл, но мне всё равно жарко.

— Я его ненавижу.

Никита резко сжимает ладонь на столе в кулак. Кожа на костяшках натягивается.

— Мне хочется найти его и…

— Не надо, — перебиваю сразу. — Я подала заявление на Макарова.

Он замирает.

— Ты подала заявление? — переспрашивает, и в голосе на секунду прорывается не контроль, а удивление.

— Да, — киваю. — По сто тридцать седьмой. И приложила всё, что было: запись, скрины, ссылку.

Пауза. Он смотрит на меня так, будто не знает, гордиться или злиться.

— Молодец, — говорит наконец. — Ты всё сделала правильно.

И эти слова почему-то отзываются во мне теплом. Как будто он признал: я не маленькая девочка. Я могу. Я умею защищаться. И это тепло опасное — потому что оно снова тянет меня к нему.

Я делаю вдох, собирая себя по кускам.

— Чай остынет, — киваю на его кружку, и Янковский делает глоток, а после в два укуса съедает бутерброд с сыром. Смотрю, как он жуёт. — Может, тебе разогреть второе? Овощное рагу с мясом.

— Не сейчас, спасибо, — допивает чай в два больших глотка