Это по любви - Рина Райт

Слово компромиссы звучит, как приговор. Как будто меня уже отправили отбывать срок, а приём — просто формальность.

— И сколько продлится ваше временно? — спрашиваю, чувствуя, как раздражение схлопывается в ледяную усталость.

— Подпишем два-три ключевых договора, — отвечает отец, будто зачитывает выдержку из плана. — Успокоим тех, кого надо. Дальше будем смотреть. Никто тебя не заставляет жить в этом браке до пенсии. Но сейчас этот шаг просто необходим.

Оля говорит тише, но твёрдо, каждое слово выверено:

— Я не жду от тебя большой любви, Ник. Я не идиотка. Но в этой истории я на твоей стороне. — Делает короткую паузу и добавляет: — Это брак, который даёт обоим ресурс. Остальное — ты решишь сам, когда всё утрясётся.

Мама смотрит на меня так, что внутри всё сдвигается на сантиметр вбок: в её взгляде одновременно и сожаление, и надежда, и “пожалуйста, не поссорься с отцом”. От этого хочется выйти на балкон и закурить, хотя я не курю. Просто, чтобы занять руки и не дать себе взорваться.

— Решил? — спрашивает отец. Тон спокойный, будто интересуется, какой соус я выберу к мясу. Но взгляд — стальной, давящий. В нём нет вопроса. Там — ожидание нужного ответа.

Я перевожу взгляд с него на Олю, на её выпрямленную спину, ровный подбородок, взрослую уверенность. Потом — на маму, которая опускает глаза в тарелку, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

— Я подумаю, — говорю наконец, тяжело сглотнув, потому что горло будто перетянули ремнём.

Фраза звучит нейтрально. Почти дипломатично. Но мы все за столом прекрасно понимаем: сейчас я медленно проглатываю уже принятое решение.

И от этого на душе так мерзко, что меня почти физически тошнит. Виски в бокале отца, салаты, горячее у мамы — всё разом превращается в бутафорию на фоне одного вопроса: как я вообще смогу открыть рот и сказать об этом Нике?

Глава 49

С момента, как я припарковался у дома Ники, прошло уже больше двух часов. Машины во дворе меняются местами, как фигуры на шахматной доске: кто-то выезжает, кто-то паркуется, кто-то сдаёт задом по пять минут, пытаясь втиснуться между соседскими машинами.

За это время я, кажется, запоминаю каждую деталь в радиусе видимости: облупленную лавку у подъезда, перекошенную горку на детской площадке, пацана в красной кепке, который дважды чуть не попал своим мячом по переднему бамперу моей машины. Но за что бы я ни цеплялся взглядом, мысли всё равно крутятся только вокруг Покровской.

Так было в универе. Так происходит и сейчас.

Я должен был предупредить её до того, как она узнала это не от меня.

Я должен был приехать раньше. Сразу, как услышал в трубке её "иди к чёрту". Но у меня, как обычно, нашёлся список причин, которые я могу перечислить даже во сне: отец, партнёры, сделки, Власовы, эта вынужденная помолвка, которая должна была снять фокус и успокоить рынок.

Я всё сделал правильно — если смотреть глазами людей, которые привыкли мерить жизнь рисками. Только вот Ника — не риск. Она живой человек. Мой.

И самое мерзкое — я сам довёл её до того, что она перестала быть моей по факту, а осталась только в голове. По привычке. По праву, которое я себе придумал.

Телефон лежит на пассажирском сиденье экраном вниз — как мина. Я не трогаю его, потому что знаю: если открою, увижу то, от чего внутри снова начнёт чесаться злость. Оля, отец, письма, напоминания. Мир, в котором я обязан быть собранным. И рядом с этим — Ника, которая просто хотела, чтобы я не врал. И выбрал просто её.

Я уже ловил себя на том, что прокручиваю разные сценарии встречи. Как будто можно заранее отрепетировать разговор с человеком, который не желает тебя ни видеть, ни слышать.

Я уже собираюсь выйти из машины, чтобы размять ноги, когда во двор плавно въезжает чёрный Лексус. Тачка останавливается у того самого подъезда, в котором, как я знаю, Покровская живёт с матерью.

Почему-то я не выхожу. Остаюсь в салоне, будто приклеился к сиденью, и просто смотрю.

Словно чертов сталкер.

Из водительского выходит светловолосый парень с аккуратной стрижкой. Лет двадцать пять. Высокий, подтянутый, в серых брюках и футболке того же оттенка — слишком собранный для обычного таксиста и слишком уверенный для случайного попутчика.

Ещё до того, как открывается пассажирская дверь, я подаюсь вперёд, почти упираясь грудью в руль, и впиваюсь взглядом туда, где он протягивает руку — галантно, отработанным жестом.

Первое, что я вижу, — тонкая кисть и нога в босоножке. И мне даже не нужно видеть лицо: я уже знаю, что это она.

Моя Ника.

Она выходит в струящемся летнем платье ярко-жёлтого оттенка, с распущенными волосами. Делает то самое знакомое движение, от которого у меня всегда что-то щёлкает внутри: заправляет выбившуюся прядь за ухо. На плече — маленькая сумка, в другой руке — телефон, который она прячет в той самой сумке. Ника улыбается, когда парень что-то ей говорит. Улыбка лёгкая, живая. Та, которую я слишком хорошо помню — и слишком давно не видел.

И вместе с этой улыбкой приходит другое ощущение — как нож под рёбра: она улыбается не мне.

На секунду я пытаюсь убедить себя, что это водитель. Бизнес-такси. Просто знакомый. Кто угодно — лишь бы не то, что начинает складываться в голове.

Она же не могла так поступить или могла?

Блондин тем временем открывает заднюю дверь, достаёт оттуда букет — большой, собранный со вкусом, явно не у бабушки с вокзала (ничего не имею против) — и протягивает ей.

И в этот момент версия про таксиста умирает сама собой.

Ника принимает цветы, прижимает к груди, говорит что-то — по губам вижу "спасибо". Парень отвечает, улыбается, и она смеётся — коротко, искренне, запрокинув голову. Смеётся так, как смеялась когда-то. Только теперь — не со мной.

Пальцы сжимаются на руле до побелевших костяшек. Я выдыхаю с шумом, пытаясь взять эмоции под контроль, но получается плохо: в груди поднимается плотная, горячая злость, перемешанная с ревностью и чем-то ещё — мерзким, потому что это чувство вины.

Кто этот, блядь, такой?

И самое неприятное — что я даже не имею морального права так думать. Я сам поставил себя в позицию человека, которому нельзя ревновать. Потому что официально я состою в других отношениях. В тех, где