Это по любви - Рина Райт

Мне хочется сказать ему: “Да пошёл ты”, — но я благоразумно держу эту фразу при себе.

Она просто кивает.

— Хорошо, — отвечает. И добавляет: — Спасибо, Илья, за… вечер.

Илья, значит.

И вот это её “спасибо за вечер” тоже режет слух. Не потому что я ревнивый подросток (хотя сейчас именно таким себя и чувствую), а потому что я понимаю: вот так — спокойно, вежливо, подчёркнуто взросло — она пытается захлопнуть дверь. Демонстративно. Показать, что у неё тоже есть жизнь без меня.

И я, если честно, пока не понимаю, что именно она этим выбирает: его — или просто дистанцию от меня. В любом случае оба варианта меня не устраивают.

Илья кивает. На секунду будто хочет сделать шаг к ней — может, обнять, может, просто коснуться — но ловит мой взгляд и решает не усугублять. Разворачивается, уходит к водительской двери, садится. Машина заводится. Лексус плавно трогается и выезжает со двора.

Я не провожаю его глазами. Потому что мне всё равно. Всё моё внимание сейчас на Нике. На её пальцах, стиснутых на стеблях, на том, как она держит букет, будто он и правда может защитить. На бледности её лица. На том, что она всё ещё стоит здесь и смотрит на меня.

И чтоб меня, я словно снова в универе. В тот момент, когда она отшила меня просто и бесповоротно. Я сглатываю. В горле сухо, как после часовой пробежки.

— Ника, — говорю тише. Просто её имя — как просьба. — Пожалуйста… давай поговорим?

Она смотрит на меня прямо, и я ловлю себя на том, что почти не дышу. Жду её решения, как приговора. В голове — пустота, только стук сердца и один страх: сейчас она развернётся и уйдёт в подъезд, и я останусь в одиночестве со своей совестью.

Молчание тянется пару секунд. Для меня — вечность.

Потом она кивает в сторону подъезда:

— Пошли, раз приехал.

И разворачивается первой. Не оглядывается. Не проверяет, иду ли я следом — будто ей всё равно. Но я знаю: ей не всё равно. Просто не могу в это поверить.

Я иду следом.

Если бы в этот момент у меня случился паралич ног — я бы полз за ней. Потому что я просто не могу иначе.

Глава 51

Ника

Я захожу в квартиру первой. Тишина в квартире плотная, домашняя. Я разуваюсь механически: расстёгиваю ремешки босоножек, ставлю их ровно у стенки, как будто от этого хоть что-то станет под контролем. Сумочку вешаю на крючок в прихожей. Движения бессмысленные и механические — как у человека, который играет в нормальность, пока внутри меня потряхивает, словно от землетрясения во все девять баллов по шкале Рихтера.

Слышу, как за спиной закрывается дверь. Не хлопает — Никита всегда закрывает двери аккуратно, будто не любит лишних звуков. И всё равно этот щелчок звучит громче любого клаксона. Он здесь. В городе, где я родилась и выросла. В моей квартире.

Я прохожу в гостиную. Букет тяжёлый и очень красивый. Кладу его аккуратно на стол. Открываю сервант, достаю вазу. Пальцы слегка дрожат, и я ненавижу себя за эту дрожь. Ненавижу, что он до сих пор умеет заводить во мне реакцию даже своим молчанием.

Молча иду на кухню, включаю воду. Слышу шорох струи — он звучит успокаивающе, как будто можно смыть всё. Заполняю вазу наполовину, но она всё равно тяжёлая, поэтому беру вазу двумя руками, возвращаюсь в гостиную и опускаю цветы в воду. Крафтовая бумага шуршит, когда я её поправляю. Я вожусь с цветами слишком долго, слишком тщательно, как будто от этого зависит жизнь. Без сомнения, я тяну время.

Я чувствую этот взгляд физически — как тёплую ладонь на затылке, поэтому избегать его дальше просто нет смысла. Он приехал.

Наконец поворачиваюсь к Никите.

Он стоит в нескольких метрах и не двигается. Просто смотрит на меня, наблюдает, будто разбирает тебя на слои, пытаясь понять, насколько я изменилась.

А я вся та же.

— Чаю? — спрашиваю и сама удивляюсь, что голос звучит почти ровно.

Я хочу, чтобы он согласился. Хочу занять руки. Хочу ещё пару минут отсрочить разговор, который, как удар, висит между нами. И хочу остудить чувства, потому что быть рядом с ним и не коснуться — пытка.

Мне казалось, он мой.

А он не мой.

И самое страшное — я всё равно хочу его так же, как раньше. Не чтобы доказать что-то кому-то или потому, что мне одиноко. А просто хочу — телом, памятью, привычкой, любовью, которую я сама себе запретила, но она не спросила разрешения.

— Не откажусь от чая, — отвечает он наконец. Голос низкий, хрипловатый, будто он тоже держит себя за горло. — И даже от бутерброда.

Бутерброд. В этой ситуации это звучит почти смешно. Но я цепляюсь за это обычное, бытовое и простое. Оно хоть немного снижает балл моего стресса.

Киваю и иду на кухню.

Ставлю чайник, достаю чашки. Руки работают автоматически. Достаю хлеб, масло, сыр, мясную нарезку. Делаю несколько видов. Не чтобы порадовать, а чтобы снова оттянуть немного времени.

Я слышу за спиной его шаги. Он не подходит вплотную, держит дистанцию — и от этого ещё хуже. Когда Ник давит, я злюсь. Когда он держит паузу — мне страшно.

— Ты давно тут? — спрашиваю, не оборачиваясь, чтобы не смотреть ему в глаза. Боюсь, что одного взгляда хватит, и я сорвусь — либо на крик, либо на какую-то жалкую слабость.

— Достаточно, — отвечает коротко.

Не уточняю, что в его понимании это значит.

Я ставлю чашки на поднос, беру тарелку с бутербродами и несу в гостиную. Сажусь за стол, предлагая ему тем самым сесть напротив меня. Он садится напротив, но не притрагивается ни к кружке, ни к бутербродам. Он смотрит на цветы. Эта ваза — как третий лишний в комнате, как знак того, что я пыталась жить без него. И ему чертовски это не по душе.

Что ж, мне тоже, дорогой.

— Я ждал несколько часов, — произносит он, и в голосе слышится упрёк, тонкий, почти незаметный, но он есть.

Несколько часов.

Я ждала его дольше.

Эта мысль поднимается внутри горячей волной.

— Ты издеваешься? — вырывается у меня резко.

Он морщит лоб, на секунду уводит взгляд — будто признаёт вину, но не готов согласиться полностью.