Это по любви - Рина Райт

Парень тянется к ней руками — сначала к локтю, потом выше, к плечу, — наклоняется ближе, явно собираясь поцеловать. Ника не отскакивает и даже не отстраняется. Её плечи чуть поворачиваются к нему, как будто она позволяет сократить дистанцию.

И в этот момент меня окончательно сносит.

Я понимаю, что сейчас поступаю как последний идиот. Но тело реагирует, наплевав на доводы рассудка.

Это я мудак.

И я резко бью по клаксону.

Звук рвёт воздух двора, как сирена.

Блондин дёргается, отшатывается и оборачивается в мою сторону. Ника тоже вздрагивает, крепче прижимая букет к груди, и её взгляд пробегает по машинам, пока не находит мою.

Мы встречаемся глазами через лобовое стекло.

Она бледнеет так быстро, будто увидела не живого человека, а привидение.

И в какой-то степени я чувствую себя именно так: тенью из её прошлой жизни, которая внезапно материализовалась у неё во дворе, чтобы напомнить о себе самым отвратительным способом — сигналом, ревностью и запоздалым раскаянием.

Я вижу, как у неё дрожат пальцы на стеблях букета. Как она машинально делает шаг назад — не к подъезду, а в сторону, будто выбирает дистанцию. Выражение её лица сменяется на холодный. Таким можно резать, когда принято решение.

Такой взгляд я уже видел раньше — в тот день, когда поцеловал её в первый раз, а она меня отшила.

Я глушу в себе желание выскочить из машины в туже секунду и вцепиться в ситуацию руками. Это будет выглядеть как нападение. Как контроль. Как то, чего она так не хотела.

Но и сидеть дальше я не могу.

Отпускаю руль. Пальцы деревянные. Сердце бьёт не в груди — в горле.

Делаю вдох и открываю дверь. Душный воздух двора ударяет в лицо, возвращая ощущение реальности. Под ногами щёлкает гравий. Захлопываю водительскую дверь, делаю шаг в их сторону и даю себе установку не вести себя как пещерный человек.

Глава 50

Держу шаг ровным. Не бегу. Не ускоряюсь. Хотя каждая мышца просит броситься и забрать своё, как я привык это делать: быстро, точно, без права на отказ. Но с Никой так нельзя. С ней любая попытка давления превращается в нож, который я сам себе втыкаю — глубже и без наркоза.

Покровская отходит от блондина на полшага, но прижимает букет к груди, словно щит. И этот жест почему-то бьёт сильнее, чем если бы она просто сказала “не подходи”.

Жёлтое платье делает её такой живой, яркой — и от этого ещё больнее: она выглядит так, будто может смеяться и дышать. Без меня. Будто я больше не часть её воздуха.

Подхожу на расстояние пары метров, на блондина даже не смотрю, все моё внимание только ей.

— Привет, Ника, — произношу. — Домой совсем не торопишься.

И в ту же секунду понимаю, как это звучит: не как “привет”, а как предъявление. Будто я имею право спрашивать, куда она торопится и с кем. Будто я вообще имею право сейчас что-то требовать.

В голове я хотел сказать другое.

Хотел сказать: “Прости. Я всё исправлю. Я идиот”.

Но вместо этого выдаю гребаный укол — и ненавижу себя за это. За то, что даже сейчас, когда мне нужно быть тактичнее, из меня первым делом лезет собственник.

Ника смотрит прямо. В её глазах я не вижу теплоты, а лишь недоумение.

Не ожидала, что появлюсь снова в её жизни. Серьезно?

От этой мысли хочется рассмеяться. Громко. Потому что это полный бред.

Я усмехаюсь про себя — коротко и криво.

И я вижу, как Покровская тут же собирается: расправляет плечи, чуть приподнимает подбородок. Взгляд мгновенно становится колючим, режущим. Как будто она прямо на глазах надевает броню — привычную, проверенную.

И меня это одновременно бесит и заставляет чувствовать себя виноватым. Потому что это я снова сделал её такой. Не Глеб. Не Оля. Только я.

— Добрый вечер, Никита, — отвечает сухо, подчеркнуто официально. И тут же, будто специально, добивает: — А что? Я девушка свободная.

Свободная, блядь.

Это слово ощущается как удар в солнечное сплетение. Внутри вспыхивает злость — горячая, тупая, животная. Не на неё. На себя, на эту ситуацию, на то, что я вообще довёл до момента, когда она имеет право произнести это вслух — спокойно и так уверенно.

— Мы не расставались, — вырывается у меня резче, чем я планировал. — Ника, мы не расставались, — делаю ударение, будто интонацией могу поставить точку.

Я произношу это не потому, что реально верю в какой-то юридический статус наших отношений. Я говорю так, как говорит мужчина, который не готов признать потерю. Как человек, который привык держать и не отпускать. И как идиот, который думает, что личная встреча способна стереть месяц разлуки, молчания и предательства.

Ника чуть приподнимает бровь. На секунду в уголке губ мелькает ответная усмешка — не весёлая, а ледяная. Такой я у неё раньше не видел. Я видел её разной — упрямой, растерянной, злой, дрожащей от страха и от возбуждения — но вот такой никогда.

Словно она прошла стадию обиды и перешла в стадию принятия — а значит, и решений. И это пугает меня сильнее, чем любая сцена. Потому что сцена — это эмоция. А решение — это точка.

А не готов ставить точку в наших отношениях.

— Мы расстались в тот момент, когда ты решил сидеть на двух стульях, — произносит слишком спокойно. — Я не соглашалась на твои новые условия.

Каждое слово — как гвоздь. Я заслужил. Знаю. Но от этого не легче.

Я делаю шаг к ней. Неосознанно. Рефлексом. Хочу сократить дистанцию, потому что если между нами два метра, значит я не могу починить это руками. А я привык чинить руками: прижать, обнять, поцеловать, закрыть вопрос телом — как будто кожа и дыхание способны вернуть то, что разрушили решения.

И сразу вижу, как она отступает на полшага. Инстинктивно. Не думая.

Этот микрошаг назад бьёт сильнее всех её фраз. Это граница. И она настоящая.

Я лишь успеваю открыть рот, чтобы сказать что-то ещё — хоть одно нормальное слово, — когда вмешивается блондин.

Он встаёт чуть ближе к Нике, словно защищая её. От меня?

Да пошёл он! Кидаю на него тяжёлый взгляд.

Кто ты, мать твою, вообще такой?

Ника нас не представила сразу, а теперь мне уже плевать, кто он. Сосед, ухажёр, одноклассник — неважно. Но он, похоже, понимает, что не следует лезть на рожон.

— Вам, наверное,