Это по любви - Рина Райт

— Я не виню тебя, Ника, — тихо произносит он.

По тону понимаю: он действительно так считает. Но мне уже всё равно, верит он себе или нет — я не могу это принять.

— Как благородно, Янковский, — выдыхаю с горькой усмешкой. — Не винит он…

Перед глазами всплывают все наши ночи — когда он засыпал, уткнувшись носом мне в шею, утренние завтраки, его ленивое “иди сюда” и тот разговор на “Амелии”, где нам вдруг стало по-настоящему спокойно вдвоём.

И, конечно, секс. Много секса. Разного — нежного, яростного, спонтанного, когда мы не успеваем дойти до спальни. Вся эта физическая близость, от которой у меня подкашивались ноги и в какой-то момент казалось, что между нами уже нет никаких границ — ни телесных, ни эмоциональных.

И поверх всего этого — рилс с кольцом и чужой аккуратной улыбкой в камеру. Как будто поверх наших ночей кто-то наложил чужую глянцевую картинку и одним движением стер меня из кадра.

— Когда тебе взять билеты в Москву? — спрашивает он вдруг, буднично, как будто мы обсуждаем логистику командировки, а не моё место в его жизни.

— А зачем? — горько усмехаюсь, упираясь пятками в край дивана, будто это может удержать меня от крика. — Гулять на твоей свадьбе я не планирую. Как и согревать твою постель, пока ты будешь с другой, тоже не горю желанием.

— Ника, — в голосе появляется раздражённая нота, вплетённая в усталость. — Я куплю билет, ты приедешь — и мы всё решим. Обещаю.

Обещания…

Как будто можно решить факт штампа в паспорте так же, как согласовать поставку труб или подписать допсоглашение.

Я смотрю на беззвучно шевелящиеся губы актёров в «Клоне» и вдруг очень ясно понимаю: именно так я и выгляжу со стороны — как героиня дешёвого сериала, которая всё ещё верит, что её любовь сильнее чужих контрактов.

— Иди к чёрту, Никита, — говорю тихо, но предельно чётко, расставляя каждую букву, как точку. — Ты и так уже всё решил.

И, прежде чем он успевает что-то ответить — сбрасываю звонок. Экран ещё секунду горит его именем, потом темнеет, отражая только моё собственное лицо — бледное, с прикушенной губой.

Он перезванивает. Я сбрасываю.

В пальцах неприятно покалывает, но я довожу этот импульс до конца: открываю профиль контакта, нахожу строчку “Заблокировать” и жму.

Лишь бы не пожалеть.

Лишь бы не потянуться к этому чёртову “разблокировать”, когда станет особенно пусто.

А то, что станет, я даже не сомневаюсь.

Глава 47

Ник

Набираю Нику с разных номеров, пока она не уходит в глухую оборону.

Сначала с личного — короткие гудки, сброс. Потом с рабочего. Потом с городского из приёмной. Каждый номер улетает в бан так быстро, будто она дежурит над телефоном и вычёркивает меня из жизни по мере поступления.

Ситуация дерьмовая. Во всех смыслах.

Пробиваю ещё два номера — через IP-телефонию и старую симку, которой почти не пользуюсь. Хватает ненадолго. Пара попыток, и эти каналы она тоже режет. Закрывается последовательно, методично, как человек, который не в аффекте хлопнул дверью.

Для неё это выход.

Для меня — стена.

Номера её матери у меня нет. И, если честно, лезть туда без её согласия не хочу. Катя тоже делает вид, что меня не существует: сообщения остаются непрочитанными, звонки сбрасываются через два гудка. Я, привыкший получать ответы максимум через час, впервые сталкиваюсь с тем, что меня принципиально игнорируют.

Ника прячется, как загнанный зверёк, а я сижу в Москве и играю в “контролирую ситуацию”. На деле же контроль у нас обоих на нуле.

От этой мысли внутри поднимается знакомая тяжёлая волна злости — на себя, на Глеба, на весь этот цирк с бизнесом и помолвкой. Но под злостью есть другое, более тихое и неприятное ощущение: страх. Страх, что в какой-то момент она решит, что без меня ей… легче. И тогда все мои умения решать вопросы окажутся никому не нужными.

Я очень хорошо понимаю: бегать от этого бесконечно не получится ни у неё, ни у меня.

Единственное, что остаётся, — ехать лично. Адрес прописки Покровской у меня есть. Но при этом сам вырваться не могу.

Сейчас для меня Москва — не просто точка на карте, а облезлый, но жизненно важный якорь. Власовы, отец, контракты, “спасённый” бизнес… Красивое слово для того, что я жонглирую чужими ожиданиями и своими решениями, как горящими факелами. Малейший неверный шаг — и всё летит в тартарары: и сделки, и репутация, и семейные договорённости, в которые меня уже вписали без права вето.

А я сплю в Никиной квартире.

Да, не в своей — в этой, которую снимал для неё. В которой её нет уже несколько недель.

Постель давно утратила её запах. Остались только мой одеколон и нейтральный аромат стирального порошка. Но именно здесь я вообще могу уснуть. В своей квартире я, по ощущениям, просто хожу кругами, как зверь в клетке: стены давят, мебель раздражает, порядок бесит. Здесь хотя бы есть иллюзия, что она только вышла и вот-вот вернётся, чтобы обнять меня после целого дня разлуки. Мозг цепляется за эту картинку, как за единственный успокоительный кадр.

Её вещи всё ещё здесь.

Половина гардеробной — её футболки, сарафаны, джинсы. Несколько вешалок с платьями, которые я помню на ней по вечерам. На полке в ванной — её шампунь, резинки для волос, крем с дурацким запахом сладкой ванили, который мне почему-то нравится именно потому, что это её запах.

И за всем этим она даже Катерину не присылает. Никого.

Просто исчезает. Отрезает целый кусок своей жизни и меня из него — заодно.

Первая неделя — ад из работы и попыток дозвониться. Я на автопилоте езжу между офисом, встречами и Никиной квартирой, где валюсь на кровать в два часа ночи, уставившись в её потолок. Вторая — тихая, вязкая злость на самого себя и на обстоятельства: на Глеба, на Олю с её рилсами, на отца, на все эти “надо”, из-за которых я оказался в этой идиотской помолвке. На третьей начинаю понимать простую вещь: если я сам к ней не приеду и не посмотрю ей в глаза, ничего уже не исправлю.

По телефону это не решается.

Сообщениями — тем более.

Сорваться из столицы получается только спустя три недели, когда календарь уже дотягивается до последнего месяца лета. Официальная легенда — еду на объект, лично посмотреть. Реальная цель —