Это по любви - Рина Райт

После моего признания маме мне становится… не то чтобы хорошо, но легче дышать. Как будто кто-то наконец убирает с груди тяжёлую плиту. Мама очень опечалена не самим фактом — ни Глебом, ни долгами, ни Никитой, ни даже видео, — а тем, что я всё это время молчу. Что ни разу к ней не прихожу и не прошу помощи. Что справляюсь одна, пока она даже не догадывается, насколько мне плохо.

— Ника, да я бы сама кредит взяла, — повторяет она, глядя на меня со смесью боли и упрямства. — Мы бы вместе всё вытянули.

Глупая моя, родная. Ну разве я могла позволить ей влезть в долги из-за меня? Она и так полжизни тащит нас двоих на одной зарплате.

Я только качаю головой, утыкаюсь ей в плечо и шепчу:

— Мама, нет. Ты тут ни при чём. Это мои ошибки.

Её ладонь машинально гладит меня по волосам, как в детстве, когда я приходила из школы в слезах из-за контрольной. Тогда проблемы казались огромными, но решаемыми. Сейчас — наоборот: тихо, страшно и будто без выхода. И всё равно от этого прикосновения внутри становится чуть теплее.

На следующий день после разговора я иду в отдел полиции и подаю заявление.

Заявление я пишу аккуратно, почти по учебнику. Буквы выводятся ровные, как будто это не про меня. Подробно указываю всё, что мне известно: кто и какие сведения обо мне собирает и распространяет, откуда мне стало об этом известно. Приложу скрины переписки, тему той самой рассылки, запись разговора с Глебом — всё, что может подтвердить мои слова. Прошу провести проверку и привлечь виновное лицо к уголовной ответственности по ст. 137 УК РФ — за нарушение неприкосновенности частной жизни.

Пальцы дрожат, когда я открываю галерею, но я заставляю себя не отводить взгляд: это теперь больше не просто моя личная грязь, это — доказательства. Картинки, от которых мне хочется провалиться сквозь землю, вдруг становятся тем, чем я защищаюсь.

Как юрист я прекрасно понимаю, что квалификация — дело следствия, и там может всплыть ещё целый букет статей. Но сейчас мне важно хотя бы сделать первый шаг: зафиксировать. Я не собираюсь вечно прятаться и просто ждать, когда всё рассосётся само.

Когда выхожу на улицу, солнце бьёт в глаза так ярко, что я на секунду зажмуриваюсь. Воздух кажется странно густым, как после грозы. В голове крутится только одна мысль: я всё сделала правильно.

Это не отменяет стыда, страха и желания спрятаться, но рядом с ними появляется ещё что-то — очень тихое и хрупкое ощущение, что я хотя бы попыталась защитить себя.

В тот же вечер мама звонит Петру Вячеславовичу. Я слышу только её половину разговора — голос мягкий, но в нём есть новая твёрдость:

— Петя, я хочу ненадолго уехать с Никой к морю… Да, понимаю, конец лета, школа, подготовка… — она усмехается. — Между Днепром и Чёрным морем выбор очевиден.

Из динамика доносится низкий мужской смех, и по тому, как у мамы меняется выражение лица, я понимаю: он не возражает.

Спустя три дня мы уже в Сочи.

Сначала мне казалось, что эта поездка — почти сказка. Утренний Сочи встречал нас теплом и запахом кофе, смешанным с морской солью. Мы завтракали на набережной: я брала простую яичницу и капучино, мама — блины с творогом и вареньем, и обязательно какой-нибудь местный чай с травами. Что может быть лучше завтрака под шум и запах моря?

Днём мы гуляли по Дендрарию, поднимались на канатке, любовались пальмами и эвкалиптами, которых не встретишь ни в Москве, ни тем более в Смоленске. Я ловила морской ветер лицом, слушала, как мама делится какими-то школьными байками, и думала: если вырезать из моей жизни последнюю неделю, это был бы идеальный отпуск.

Снаружи всё было почти идеально.

Внутри — нет.

Я каждый день ждала, что Никита наконец что-то скажет про видео. Хоть слово. Хоть намёк. Но он молчал.

Писал коротко, сухо — не так, как раньше, но и не совсем чужо:

“Как вы доехали? Как отель?”

“Как мама?”

“Пришли своё фото”.

Пару раз созванивались — минут на десять. Он говорил, что завал по работе, что устал, но очень скучает. Смеялся, когда мама на заднем плане кричала в трубку:

— Передавай привет Никите!

Но про видео — ни слова.

А я не могла признаться, что знаю. Что видела тему письма со словами «подружка сына гендиректора». Что догадывалась: его отец почти наверняка тоже это получил. Что где-то в кабинетах, коридорах и курилках всё-таки обсуждают то самое грязное видео — от которого у меня до сих пор сводит желудок.

Раз за разом я мысленно начинала фразу: “Ник, нам нужно поговорить…” — и каждый раз глотала её обратно. Стыд стоял в горле, как комок пластилина: липкий, тяжёлый, непережёвываемый.

Я должна была рассказать раньше.

О том, что Глеб меня шантажировал.

Что требовал деньги.

Что прислал мне то самое видео со словами, что «Янковский оценит».

О том, как я послала его к чёрту — и решила, что этим всё закончилось.

Но я промолчала.

Сначала из страха.

А потом — из гордости: не хотела быть ещё одной проблемой на его голову. Ну и, конечно, я надеялась решить всё сама. Думала, что сумела донести до Глеба, чем для него могут обернуться такие шутки. Судя по всему, он просто решил рискнуть и сыграть ва-банк.

И теперь Нику накрывали все плоды моих неправильных решений.

Мой бывший исчез с радаров, а удар пришёлся по тому, кто рядом со мной сейчас.

Мне было так стыдно, что порой хотелось выключить телефон навсегда и остаться в этом странном курортном пузыре, где есть только море, мама и запах крема от загара.

Но он молчал.

И я молчала в ответ.

В последний день мы решаем закрепить отпуск выходом в море. Маленькая яхта, белый пластик, яркое солнце. Мама восторженно разглядывает берег с воды, фотографирует чайку, которая нагло садится на перила. Нам даже везёт увидеть дельфинов — они выныривают рядом, блестят спинами, мама смеётся, как девочка.

А меня с первой же минуты укачивает.

Улыбаюсь маме, делаю вид, что всё ок, и мысленно считаю минуты до порта. В груди поднимается тяжесть, в горле встаёт ком, качка не отпускает.

— Ника, ты бледная, — тревожно говорит мама.

— Немного укачало.

На суше становится легче, но не до конца: слабость в ногах, кислая тяжесть во рту, ломота в теле. Списываю на