Психо-Стая - Ленор Роузвуд

— Я так устал, — шепчу. — Устал притворяться. Прятаться. Быть тем, кем я не являюсь.

— Тогда перестань, — отвечает она, будто всё так просто.

Будто десятилетие тщательного самоконтроля можно выкинуть как старую одежду. Будто я не рассыплюсь снова, если отпущу хоть на миг.

А может, я уже рассыпался.

Шорох подошв по мрамору заставляет меня напрячься, но я не отстраняюсь от Айви. Слишком обнажён, слишком истощён. Пусть видят. У меня больше нет сил прятаться.

— Ну нихрена себе, — раздаётся грубый голос Виски. — Это было мощно.

Конечно он всё слышал. Конечно пошёл за нами.

Я должен бы разозлиться, выгнать его к чёрту. Но пальцы Айви всё ещё переплетены с моими — и это делает происходящее… не нормальным, но выносимым.

— Чего ты хочешь? — мой голос сиплый, сорванный.

— Хотел убедиться, что ты жив, — бурчит он. — Дикая кошка права. Мы некуда не свалим.

Горький смешок срывается сам:

— Никуда.

Виски фыркает:

— Сидишь тут, ревёшь на полу — и всё равно поправляешь меня. Значит, не сдался до конца. Мы твоя стая, придурок. Смирись.

— Я не плачу. Ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь, — перебивает он. Его мёдовые глаза вспыхивают раздражением, когда я поднимаю взгляд. — Мы тебя любим, дубина. Все. Некоторые… даже больше, чем просто любим.

Я выгибаю бровь:

— Правда?

— Может, столько же, сколько Айви, — осторожно произносит он. — Подойдёт?

Жар заливает лицо.

— Это другое, — проборматываю.

— Почему? Из-за того, что было с тем парнем? — Виски фыркает. — Если ты путаешься — я не Адиир. И выгляжу точно не как «может быть Адиир». Слишком шикарное имя для меня.

Из меня вырывается удивлённый смешок:

— С этим трудно спорить.

Он улыбается — но не той наглой ухмылкой, которую я столько раз мечтал стереть кулаком.

Улыбка настоящая. Потом она смягчается.

— Колт, — говорит он.

Я просто смотрю.

Он… назвал своё имя?

Судя по тому, как Айви тоже таращится на него — она поняла то же.

— Тебя зовут Колт? — уточняет она.

— Ага.

Я моргаю:

— Типа Колтон?

— НЕТ. ПРОСТО КОЛТ.

Айви едва сдерживает смешок.

Лицо у Виски — у Колта — заливается красным:

— Почему все всегда это спрашивают?

— Логично предположить, — замечаю сухо. Тяжесть внутри слегка отступает, когда привычная пикировка возвращает нас к знакомому ритму. — Конечно, твоё имя — Колт. Подходит идеально.

— Хорошее имя для солдата, — кивает Айви.

— Или для упрямого жеребца, — добавляю я.

Он хмыкает, подходя ближе — его тяжёлые ботинки глушатся ковром.

— А твоё, Хамса, подходит тебе: пафосное и заносчивое, — усмехается он. — Если честно, немного разочарован, что ты всё-таки не Эггберт. Я почти привык. Ты же весь такой птичий. Знаешь, как сложно конч… думать о ком-то, когда веришь, что его зовут Эггберт?

О древние боги…Точно Валек. Больше некому.

— Не верю, что ты думал, что… — я обрываюсь и качаю головой. — Хотя нет. Верю.

Айви содрогается от смеха. Смех заразительный — и вскоро смеюсь и я. Второй раз за день. Больше, чем за многие годы.

— Что? — возмущается Колт. — Я серьёзен!

— Ты идиот, — говорю я почти ласково.

Тепло разливается внутри неожиданно. Когда я в последний раз чувствовал себя… лёгким? Без брони? Айви прижимается плечом к моему — её хрупкая фигура будто создана, чтобы быть рядом. От этой мысли в груди что-то болезненно сжимается.

Я не заслуживаю этого спокойствия. Не заслуживаю их обоих.

Но я слишком эгоистичен, чтобы оттолкнуть.

— Может, — соглашается Колт и ухмыляется, — но я теперь твоя проблема. Без возврата, Ваше Высочество.

— Это угроза или обещание?

— И то, и другое. Кому-то же надо держать твоё королевское рыльце в грязи.

— Уверяю, сейчас во мне достаточно смирения, чтобы утонуть.

— Брехня, — отвечает он. — Ты самый самодовольный ублюдок из всех, кого я встречал. И я встречал себя.

Плечи Айви дрожат от тихого смеха.

— Он не ошибается, — соглашается она.

— Предан собственной омегой, — вздыхаю. — Красиво живу.

Но теплая боль в груди — не обида.

А что-то, очень похожее на принадлежность.

— Привыкай, Док. — Колено Виски толкает мое. Случайный контакт посылает сквозь меня электрический разряд, который я отчаянно пытаюсь игнорировать. — Мы теперь до конца жизни будем стебать тебя за то, что ты тайный принц.

— О, какая радость, — но я не могу полностью убрать улыбку из голоса.

Маленькая ладонь Айви снова находит мою, ее пальцы переплетаются с моими. Это простое прикосновение заземляет меня, не давая скатиться обратно во тьму, которая грозилась поглотить меня с момента нашего прибытия.

— Но ты же понимаешь, что это значит, верно? — спрашивает Виски, и в его тоне появляются те опасные нотки, которые обычно предшествуют чему-то невероятно глупому.

Я вздыхаю.

— Боюсь спрашивать.

— У тебя есть покои. — Его ухмылка становится порочной. — С кроватью. С шикарной, мать её, королевской кроватью.

Жар заливает мое лицо.

— Абсолютно нет.

— Ой, да ладно тебе…

— Мы не будем осквернять мою детскую кровать, ты, абсолютный варвар.

Айви издает сдавленный звук — наполовину смешок, наполовину смущение. Но я не упускаю того, как в её запахе вспыхивает интерес. Предательница.

— Твоя потеря, — говорит Виски с наигранным вздохом. — Могло быть весело. Создали бы новые воспоминания, чтобы выгнать старые, и всю эту философскую хрень.

Слова бьют сильнее, чем я ожидал. Выгнать старые… Разве не это я пытался делать последнее десятилетие? Бежать от своих призраков, хороня себя в насилии и клинической отстраненности? Но, может быть… может быть, в его словах есть смысл. Не насчет кровати — абсолютно не насчет кровати, — а насчет создания новых воспоминаний. Лучших.

— Ты опять слишком много думаешь, — бормочет Айви, сжимая мою руку. — Я практически слышу, как скрежещут шестеренки.

— Кто-то же должен думать в этой стае, — отвечаю я автоматически. — Видит Бог, это точно будет не он.

— Эй! — протестует Виски. — Я много думаю. Вообще-то, мне только что пришла в голову реально глубокая мысль, разве нет?

— Поистине глубокая. — Но я не могу сдержать нежность, которая просачивается в мой голос.

Он ухмыляется, явно довольный собой из-за того, что заставил меня улыбнуться. Это выражение преображает всё его лицо, смягчая жесткие черты воина во что-то… более сладкое. Более уязвимое. Когда я начал замечать эти вещи? Когда мне стало не все равно?

— Кстати, — говорит Виски, наклоняясь ближе, словно собирается поведать мне огромный секрет. — Я почти уверен, что у тебя там богиня, а не бог, или что ты там говоришь, чтобы притвориться обычным смертным, как все мы.

— Это действительно не имеет значения, — сухо отвечаю я. — Я не религиозен.

Еще одна вещь, которая делает меня паршивой