Потусторонние истории - Эдит Уортон

Служанка уставилась на хозяйку таким же невидящим взглядом, как и у покойницы.

– Вы его нигде не найдете, – медленно произнесла она.

– Это почему?

– Потому как он не здесь.

– А где? Где же? – не выдержал Стреймер.

Джорджиана, похоже, не поняла, о чем ее спросили. Она продолжала смотреть на леди Джейн жуткими глазами.

– Он в могиле… на кладбище, уже много-много лет. Еще до моего рождения… даже тетя видела его только в самом раннем детстве… Вот в чем весь ужас-то… Оттого она и слушалась – ему нельзя перечить… – Немигающий взгляд девушки переместился с леди Джейн на каменное лицо покойницы. – Напрасно вы полезли в его бумаги, миледи. Он за них ее и наказал… Те бумаги, он к ним никого не подпускал… Никого…

Тут Джорджиана простерла над головой руки и без чувств упала к ногам Стреймера.

1928

Бутылка «Перье»

I

После двухдневной тряски по каверзным тропам в старательном, но на ладан дышавшем «фордике», а потом еще пары суток верхом на норовистых лошадях юный Медфорд – студент Американской археологической школы в Афинах – недоумевал, что заставило его эксцентричного друга, англичанина Генри Алмодема, поселиться в пустыне.

Теперь он понял.

Молодой человек стоял на крыше, облокотившись на парапет древнего сооружения – не то раннехристианской крепости, не то арабского дворца, – которое, по словам Алмодема, и было причиной; вернее, одной из причин. Внизу, во внутреннем дворике, с заходом солнца проснулся ветерок: он шелестел в пальмовых листьях, напоминая о дожде, и нес желанную прохладу странствующим в пустыне. Над побелевшим колодцем склонилась огромная развесистая смоковница, высасывающая жизнь из единственного источника влаги в этих стенах. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались таинственные пески, то маняще золотистые, когда их ласкало солнце, то угрожающе фиолетовые, когда оно их покидало.

Вид бескрайней пустыни подавлял. Изрядно утомленный с дороги, Медфорд поежился и отошел от края. Несомненно, убежище идеально подходило для ученого и женоненавистника – только такого, в котором неизлечимо присутствовали оба эти качества.

«Пойду-ка осмотрю дом», – сказал себе Медфорд, срочно нуждаясь в контакте с творением рук человеческих, чтобы воспрянуть духом.

В доме не нашлось никого, кроме расторопного батлера, говорящего на невообразимой смеси кокни, средиземноморских наречий и диалектов пустыни, – то ли англичанина, то ли итальянца, то ли грека, – да пары носильщиков в бурнусах, которые, внеся багаж Медфорда в комнату, бесшумно растворились. Батлер сообщил, что мистер Алмодем отъехал. Один дружественно настроенный шейх позвал его на случайно обнаруженные где-то к югу руины. В спешке хозяин не успел написать, но передал устное послание с извинениями и сожалениями. Обещал вернуться к ночи или на следующее утро и выражал надежду, что мистер Медфорд будет чувствовать себя как дома.

Юный Медфорд знал, что Алмодем регулярно участвует в археологических экспедициях. Они служили официальным предлогом, под которым тот поселился в столь удаленном месте, причем в результате его бессистемных поисков уже были открыты несколько руин периода раннего христианства, представляющих немалый общественный интерес.

Медфорд был даже рад, что хозяин пренебрег приличиями, и, по правде говоря, испытал некоторое облегчение, узнав, что на некоторое время будет предоставлен самому себе. Предыдущим летом он переболел малярией и, хотя носил теперь пробковый шлем, подозревал, что перегрелся на солнце. Он чувствовал одновременно небывалую усталость и блаженную негу.

Ах, что за место для отдыха! Тишина, уединение, бескрайние просторы! И в самом сердце пустыни – зеленые листья, вода, плетеные кресла под пальмами… Уютное, гостеприимное жилье. В самом деле, Алмодема можно было понять. Тому, кто устал от бесконечной суеты Запада, сами стены этой заброшенной крепости внушали покой.

Едва ступив на лестницу, ведущую с крыши, Медфорд увидел внизу батлера, поднимавшегося навстречу. Тот шел медленно, и Медфорд успел разглядеть землистого цвета лысеющую макушку со светлым поперечным шрамом, обрамленную пепельно-русыми волосами. До этого Медфорд успел обратить внимание лишь на лицо слуги – моложавое, но тоже землистое, выражение которого невозможно было описать иначе как удивленное.

Батлер посторонился, глядя вверх, и Медфорд решил, что удивленное выражение лицу придавали широко распахнутые голубые глаза, обрамленные белесыми ресницами; больше в нем, во всяком случае, ничего особенного не было.

– Я насчет вина – какое подать к ужину, сэр? Шампанское или?..

– Не надо вина.

На дисциплинированных губах слуги промелькнуло не то неодобрение, не то насмешка, или и то и другое.

– Вы отказываетесь от вина, сэр?

Медфорд улыбнулся.

– Не подумайте, сухой закон[35] тут ни при чем.

Он был уверен, что человек, какой бы национальности тот ни был, его поймет; и слуга действительно понял.

– Ничего такого я и не подумал, сэр…

– И правильно… Просто я недавно болел, и врачи запретили мне алкоголь.

Батлер по-прежнему недоумевал.

– Может, хоть чуток мозельского – подкрасить воду, сэр?

– Нет, никакого вина, – ответил Медфорд, которому разговор начал докучать. Он оправился еще не настолько, чтобы не раздражаться на вопросы относительно собственного рациона. – Вас как зовут? – добавил он, чтобы сгладить резкость отказа.

– Гослинг, – ответил слуга, удивив Медфорда, который, впрочем, сам не знал, какое имя ожидал услышать.

– Вы, стало быть, англичанин?

– Да, сэр.

– Хотя в этих краях уже давно, не так ли?

О да, слишком долго, на его вкус, ответил Гослинг и добавил, что родился на Мальте, однако неплохо знает Англию. Его губы вновь неодобрительно скривились.

– Признаться, сэр, мне бы хоть одним глазком взглянуть на Уэмбли![36] Мистер Алмодем обещал, а опосля замял…

Видимо решив как-то сгладить свою бесцеремонность, он чинно попросил у Медфорда ключи и поинтересовался, где тот пожелает ужинать. Получив ответ, он все еще мешкал, причем с видом даже более удивленным, чем прежде.

– Так вам минеральной воды, сэр?

– Да, пожалуйста.

– Бутылка «Перье» подойдет?

«Перье» посреди пустыни!.. Медфорд с улыбкой кивнул, отдал ключи и отправился осматривать свое пристанище.

Дом оказался меньше, чем он себе представлял, по крайней мере, его жилая часть – видавшие виды мощные стены из желтого камня, в арках и проемах которых одна над другой громоздились глиняные комнаты с опорами из кедра и местами отвалившейся пунцовой штукатуркой. Из этого древнего христианско-мусульманского нагромождения последний хозяин оборудовал для жизни несколько комнат на краю крепости. Все они выходили во внутренний дворик – тот самый, где перешептывались пальмы и над колодцем нависала смоковница. На потрескавшейся мраморной плитке стояли стулья и низенький столик, а из щелей прорастали герань и пурпурный вьюнок.

Мальчик с настороженным взглядом, в белой