Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

коротким «спасибо, Эйра», собрал свои вещи и ушел. Просто встал и ушел, оставив меня сидеть с открытым ртом и странным, зудящим чувством неудовлетворенности. Никаких подколов. Никаких попыток коснуться моей руки, передавая карандаш. Никаких намеков на ужин вдвоем. Я смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за книжными стеллажами, и пыталась понять, почему меня это так задело. Ведь это именно то, чего я хотела, верно? Серьезных занятий без дурацких шуток. Так почему же внутри скребется разочарование, маленькое, противное, как мышь под половицей?

Вторник стал днем, когда я чуть не разбила муляж о его голову. Я объясняла технику лечения термических ожогов — многослойную, ювелирную, требующую нежного, почти любовного обращения с обожженной тканью. Он слушал, кивал, задавал правильные вопросы. А потом, когда я наклонилась над столом, чтобы показать угол наложения охлаждающей повязки, он вдруг подался вперед. Это было стремительное, текучее движение хищника. Воздух между нами сгустился, нагрелся, пропитался запахом мяты и озона — его запахом, свежим и электрическим, от которого у меня всегда сбивалось дыхание.

— У тебя ресница упала, — произнес он низким, бархатным голосом, который проникал под кожу и вибрировал где-то в позвоночнике. — Вот здесь.

Его палец коснулся моей щеки. Легко, почти невесомо, но это прикосновение обожгло сильнее, чем любой ожог, который мы разбирали. Подушечка его пальца была теплой и слегка шершавой — боевые мозоли, догадалась я краем сознания, — и по моей коже от точки соприкосновения разбежались электрические искры. Я замерла. Абсолютно, совершенно замерла, как кролик перед удавом, как бабочка, пришпиленная к бархату. Мои мысли превратились в белую, шипящую пустоту.

— Лайам, — процедила я сквозь зубы, отодвигаясь так резко, что стул протестующе скрипнул по каменному полу. Голос предательски дрогнул, и я возненавидела себя за эту слабость. — Мы на занятии. Ты, кажется, забыл.

— А я разве мешаю? — Его губы изогнулись в той самой медленной, невыносимо обаятельной улыбке, от которой у меня подкашивались колени, а сердце начинало скакать где-то в горле. — Просто ресница. Обыкновенная ресница. Ты же целитель, Эйра, и должна знать, что инородные тела на лице — это негигиенично. Бактерии, инфекции, воспаления. Я, можно сказать, о твоем драгоценном здоровье забочусь. Исключительно в медицинских целях.

— О моем здоровье заботится мой иммунитет, — отрезала я, сжимая в руках учебник так, что побелели костяшки. — А ты заботься о своем зачете. Будь любезен, повтори технику охлаждения еще раз. И попробуй на этот раз не касаться пациента там, где не нужно.

Он пожал плечами с видом оскорбленной невинности, но в глазах у него плясали те самые черти, которых я уже научилась распознавать. Он взял муляж и повторил технику. Идеально. Безупречно. С первой попытки. Его пальцы двигались с отточенной грацией, будто он занимался целительством всю жизнь, а не пару недель. И в его лице не было ни тени насмешки — только предельная концентрация. Будто и не было этого прикосновения, от которого у меня до сих пор горела щека, будто он не превратил мой пульс в бешеный барабанный бой. Я смотрела на него и ненавидела. Ненавидела за то, что он такой непредсказуемый. И за то, что даже сейчас, в гневе, я не могла отвести от него глаз.

Среда принесла передышку — но какую-то странную, тревожную, заставившую меня волноваться еще больше. Лайам пришел уставший. От него пахло потом, кожей и металлом — запах тренировочного зала, запах боя. На скуле у него наливался багрово-фиолетовый синяк, настоящий боевой трофей, а на предплечье красовалась свежая, глубокая царапина, все еще сочащаяся кровью. Я ахнула, прежде чем успела взять себя в руки.

— Это что такое? — спросила я, хватая его за руку без всяких церемоний. — Ты не мог залечить это сам?

— Тренировка с Вейландом, — пожал он плечами, будто речь шла о легкой царапине, а не о ране, которая нуждалась в чистке. — Он сегодня был в ударе. И я решил, что это отличная возможность для тебя попрактиковаться на живом материале. Ты же все время жалуешься на муляжи.

— Я не жалуюсь! — огрызнулась я, уже запуская диагностическое заклинание. Теплый золотистый свет заструился с моих пальцев, окутывая рану. — Я просто говорю, что на живом человеке магия течет иначе. И это не значит, что ты должен калечить себя ради моего образования!

Я работала молча, сосредоточенно, залечивая сначала царапину — она затянулась на глазах, оставляя после себя полоску бледно-розовой новой кожи, — а потом и синяк на скуле. Он исчезал медленно, слоями, меняя цвет с фиолетового на желтый, а потом на здоровый, загорелый. Лайам сидел смирно, как примерный пациент, но его глаза… Его глаза следили за каждым моим движением. Я чувствовала этот взгляд на своих пальцах, на запястьях, на лице — тяжелый, обволакивающий, пристальный. И снова эта проклятая двусмысленность. Он изучал мою технику? Или изучал меня? Я не смела поднять глаз, боясь того, что увижу в его зрачках. Боясь, что он увидит в моих. Тишина звенела между нами натянутой струной, и когда я закончила, он просто сказал «спасибо», улыбнулся уголками губ и ушел. И я осталась в этой звенящей тишине, прижимая пальцы к груди, где бешено колотилось сердце.

Четверг стал днем, когда я достигла точки кипения. Мы сидели над муляжом грудной клетки, и я показывала ему технику непрямого массажа сердца — требовавшую силы, ритма и точного положения рук. Я поправляла его ладони, лежащие на груди манекена, и в этот момент он накрыл мои пальцы своими.

— Знаешь, — произнес он задумчиво, поглаживая большим пальцем мою кисть, — у тебя очень красивые пальцы. Тонкие. Изящные. Длинные. Как у пианистки.

Я вырвала руку, как ошпаренная. Щеки заполыхали так, что, наверное, осветили бы весь наш темный угол.

— Я не играю на пианино! — прошипела я. — И ты это прекрасно знаешь!

— Жаль, — его голос сочился притворной печалью, но уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха. — Я бы обязательно сходил на твой концерт. Купил бы букет. Стоял бы у сцены и бросал цветы. Белые розы. Тебе пошли бы белые розы.

— Лайам, сосредоточься на технике массажа сердца! Мы говорим о жизни и смерти пациента! О реанимации! О том, что у тебя есть четыре минуты, пока мозг не начал умирать! Какие, к демонам, розы⁈

— Я сосредоточен, — он поднял на меня взгляд, и в нем горел такой откровенный, такой обезоруживающий огонь, что у меня перехватило дыхание. — На тебе. И на технике. Я, знаешь ли, могу быть многозадачным. Это обязательный боевой навык. Следить за противником, оценивать поле боя, уклоняться