Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс

— Нет, Ксения Дмитриевна. Уже отправлен рапорт господину Победоносцеву. Вам положен длительный отпуск для восстановления. Я ходатайствовал о последующей отставке.

Я хотела возразить, но вдруг поняла, что совершенно не хочу. После последних месяцев. После леса. После дома. После ведьмы. После смерти, которая несколько раз проходила совсем рядом. Я действительно устала. Очень. И впервые за долгое время мысль об отдыхе не вызвала во мне чувства вины. Жить хочется. Любить. Детей рожать и растить.

Матвей внимательно посмотрел на меня. Потом спросил осторожно:

— Может быть совсем… хватит?

— Чего?

— Службы.

Я моргнула. Он продолжил уже тише:

— Сколько можно рисковать собой? Эта погоня закончилась. Всё закончилось. Я смотрела на него. Понимала, что он говорит искренне. И всё равно не могла представить себя без работы.

— И что я буду делать?

— Что угодно.

— В деревне пропавших коров искать?

Матвей рассмеялся по-настоящему, отёр рукавом лицо. Потом всмотрелся в меня как-то по-особенному. И именно тогда я поняла, что сейчас произойдёт что-то важное. Потому что он вдруг стал серьёзным. И медленно опустился перед моей кроватью на одно колено.

— Ксения Дмитриевна… Знаете, в чём заключается самая большая несправедливость моего дара?

Я удивлённо посмотрела на него. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Я всегда видел лишь свою судьбу. Не чужую. Не будущее мира. Не ответы на вопросы. Только собственную дорогу. Иногда смутно. Иногда отчётливо. Иногда через годы и десятилетия. Но одну вещь я знал всегда. — Он смотрел мне прямо в глаза. Так спокойно и серьёзно, что у меня перехватило дыхание. — Я знал, что однажды встречу вас. Именно вас.

На несколько секунд в палате стало совсем тихо.

— Не знал имени. Не знал лица. Не знал, где и когда это случится. Но я видел вас душой — женщину, ради которой я буду готов отдать всё, что имею.

Он чуть крепче сжал мои пальцы.

— И когда судьба наконец привела меня к вам, я понял, что не ошибся. Это не просто видение. Это знамение, по-настоящему любовь моя.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Поэтому я не стану в который раз говорить, что люблю вас вас. Это вы и так знаете. — Голос его стал тише. — Я не стану говорить, что считаю вас своей судьбой. Это тоже давно сказано без слов. Он ненадолго замолчал. А потом произнёс именно то, что было главным.

— Но судьба — это не приказ. Не цепь и не приговор. Я всегда знал, что вы предназначены мне. Но выберете ли вы меня — решать только вам.

У меня защемило сердце. Как же он был благороден...

— Поэтому я спрашиваю вас сейчас, Ксения Дмитриевна. — Он склонил голову. — Окажете ли вы мне честь стать моей женой?

Я смотрела на него и понимала, что никакого другого ответа у меня никогда не было, кроме как принять этот дар судьбы тоже. Правая рука была в гипсе. Левая перебинтована. Поэтому я смогла лишь чуть шевельнуть пальцами в его ладони. И прошептать:

— Да.

На мгновение он закрыл глаза. Будто благодаря безмолвно за ответ. А потом осторожно коснулся губами моей руки. И впервые за долгое время мне показалось, что впереди нас ждёт не очередная битва, а просто счастье.

Выздоравливала я медленно. По крайней мере, мне так казалось. Левицкий утверждал обратное.

На самом деле я прекрасно понимала, что обязана жизнью не только Аделаиде и её безумной выходке с огнём. Если бы не Левицкий, неизвестно, поднялась бы я вообще на ноги после того, что сотворил с нами проклятый дом. Первые несколько дней я почти постоянно спала. Просыпалась, ела через силу, снова засыпала. Иногда сквозь дрёму чувствовала, как кто-то осторожно касается моих рёбер или плеча. Это был Левицкий.

Однажды, открыв глаза среди ночи, я увидела его сидящим возле кровати. Доктор сидел, прикрыв глаза, а его ладони зависли в нескольких вершках над моей грудью. Воздух между руками и телом едва заметно дрожал. Я уже знала, что так работает его дар.

Он не любил говорить о нём. Не хвастался. Не объяснял. Просто делал своё дело. Иногда после таких сеансов боль становилась слабее. Иногда мне удавалось уснуть без лекарств. Иногда утром я обнаруживала, что могу пошевелиться чуть свободнее, чем накануне. Левицкий же только ворчал на мои благодарности:

— Организм молодой. Жить хочет. Вот и помогает мне.

Я подозревала, что дело не только в организме. Часами он сидел рядом со мной, помогая срастаться трещинам в костях, унимая боль, вытягивая из измученного тела последствия того, что нам пришлось пережить.

Уже через неделю я могла самостоятельно сидеть в постели. Ещё через несколько дней — вставать. Левицкий был доволен настолько, насколько вообще способен быть доволен человек его склада. В тот день я впервые добралась до зеркала. Посмотрела на своё отражение. Синяки ещё не сошли до конца. Лицо осунулось. Под глазами залегли тени. Но это была я. Живая. Настоящая. И глаза горели.

Тогда я повернулась к доктору.

— Степан Ильич, дорогой.

Он поднял голову от каких-то записей.

— Что?

— Вы будете почётным гостем на нашей свадьбе.

Левицкий несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно снял очки.

— Я правильно понял? Меня только что официально пригласили?

— Самого первого.

— Даже раньше родственников?

— Даже раньше родственников.

Он неожиданно рассмеялся.

— Тогда придётся вас окончательно поставить на ноги. Не могу же я явиться на свадьбу к собственной пациентке и признаться, что плохо работал.

Самым счастливым днём за всё время болезни стал день приезда Анны Петровны и Николаши. Матвей организовал поездку из имения, хотя потом честно признался, что главной движущей силой была именно Анна Петровна. Она заявила, что больше не может ждать писем и хочет лично убедиться, что её будущая родственница жива и здорова.

Я услышала шум ещё в коридоре. Потом знакомый детский голос. Потом топот. А потом дверь распахнулась и в палату влетел Николаша. Увидев его, я даже не успела подумать. Ни о том, что он племянник Матвея. Ни о том, что мы не связаны кровью. Ни о чём вообще. В голове возникло только одно: Сыночек, роденький. Так неожиданно и так естественно, что я сама испугалась этой мысли.

А потом вспомнила дом, ведьму. Тот страшный морок. Кровь на детском лице. Крик. И сердце болезненно сжалось. Николаша уже стоял возле кровати, живой, здоровый, растрёпанный и совершенно настоящий.

Я притянула его к себе здоровой рукой.

— Мой хороший…

Он удивлённо замер, потом радостно заёрзал. А я прижалась губами