От любви до пепла - Анель Ромазова

Ровняюсь. Залипаю на ее точеном профиль через стекло, руку протяни и коснусь. До предела скорости достигаем, время при этом тормозит.

Бешенная сучка рывком машину вправо отправляет. Смачный лязг поцелуя между нашими капотами искры высекает. Стекляшки от фар осыпаются по асфальту. Таким матом реву, что у самого уши чахнут.

Сдаю позицию, становлюсь в сцепку. Она. Следом я..

Хочешь покататься — я не против. Бензин кончится, вот тогда и поговорим на моих условиях.

Карина…. Карина…. Каринка!

Бесит. Бесит. Бесит!

Охереваю. Одуреваю и спрогнозировать не могу, какой фокус дебоширка выкинет следующим. Догадывался, что Белоснежка со страхами дружит, как и я, зависла в мире теней, а там пугливые не выживают.

Но блядь…

Развить мыслю не успеваю. Каринка уходит в поворот, я на автомате пролетаю метров триста, потому, как она поворотники не врубила. Забиваю на две сплошные, кого они собственно ебут, как и недовольство других водителей. Соррян, да. Некрасиво поступаю.

Мечусь на перекрестке, не разбирая, куда повернуть. Нахлобучивает злостью не хило. Прям до двухсот спидометр во мне наворачивает.

Сука!

Сука!

Упустил. Где теперь ее вылавливать.

Агония по душе разбредается. В припадке колочу, ни в чем не повинную баранку. Скрипит жалобно, но терпит.

Все, что слышу, это дикую пульсацию в висках. Каждая ебаная эмоция расчехляется наголо. Чувствуется поострее, как закаленное на огне лезвие полоснув, наносит невидимые порезы.

Так что, прилетевший месседж на телефон, не сразу в заглушке фиксирую. Читаю послание от Карины с адресом.

Выдыхаю. С натяжкой, конечно, но выдыхаю.

Успокоилась, ну и славненько, тем проще. Один буйно помешанный — ещё куда ни шло. Двое — это уже перебор.

Выстраиваю в голове маршрут и еду. Совсем недалеко от того места, где я нахожусь.

Прорывную струю бесовской встряски, плавненько в себе утихомириваю. После разберу захламленный разного рода непонятками, чердак.

Подъезжаю к многоэтажке. Райончик так себе, не из элитных. Но не суть, важно где. Важно, с кем. Жажду встречи, маскировать бесполезно. Самовнушение — та еще хуета. Абсолютно не функционирует. Это для тех, кто в нее верит. Я немного в другой секте, и поклоняюсь зверю.

Ставляю гелик за углом, не рискуя светить. Накидываю капюшон от худака на бошку. Шагаю без раздумий.

Толкаю незапертую в квартиру дверь. На полу в коридоре валяется сумка. Бабские толмуты, названия которых в душе не кхм. представляю, рассыпались посреди. Чуть дальше белая шкурка, так же небрежно заброшена.

С удовольствием бы поглядел, как красивая, на ходу раздевается. Чего не дождалась — то.

Сдвигаю белое полотно. В спальню вхожу. Готов почти ко всему. Вот это почти и останавливает в дверях…

— Ты хотел куклу. Хотел играть… Весело тебе? Мне нет… Мне проще, тебя убить, чем терпеливо ждать, когда ты все уничтожишь. Сломалась твоя кукла …Понял. сломалась, — сухая истерика, ни черта не проясняет. В чем мой косяк? Неужто из-за Германа так разошлась.

Истинный псих. Стою лицом к лицу с дулом пистолета, но глаза намертво в ее синеву запечатаны. До смерти восхищаюсь их глубиной. До самой, блядь, смерти. И походу ждать подругу с косой, долго не придется. Настроена моя змея весьма решительно.

Жми на курок, Каринка. Я жду. Не шевелюсь, видишь же, чтобы не промахнулась.

Расчленяя меня взглядом, дышит порывисто и бьется мелкой дрожью. Грудь толчками вздымается и падает. Резко и беспокойно. Пальцы подрагивают, стискивая ствол до белых костяшек.

— Стреляй. У тебя всего одна попытка. Промажешь, другого шанса не будет, — командую ржавым хрипом в голосе.

Глава 37

Стреляй!

Дышим неровно. Выталкиваем воздух с шумом. Выплевываем кислород. С вдохами дела похуже обстоят. Эту функцию попеременно задерживаем.

Не в той стадии, когда дух перехватывает от волнения. Гнем друг друга на прочность. Кто первый отведет взгляд. Первый сломается, тот и проиграл.

Стреляй! Стреляй!

Каринка в стойке карающей амазонки зависла.

Сильная. Смелая. Воинственная.

С одним уточнением — она нихера не безжалостная. Это плохо. Для нее, прежде всего.

Голубая венка на ее шее вздувается, и затем скрывается под кожей. Тарахтит с незначительным интервалом. Сумасшедший темп сосудика, подсказывает, что змея пиздецки волнуется.

Где все ее хладнокровие?

Жаром от ярости пышет. Щеки раскраснелись.

Тупо выжидаю, когда она, наконец, решиться.

Хотелось бы знать напоследок, за что борется. За себя и независимость? Так я вроде, сейчас на ее стороне. Правда она об этом не знает.

— Убивать не страшно. Мерзко, но не страшно, — по привычке с нажимом выталкиваю.

Делаю шаг ближе. Карина пятится. Зрачки в попытке удержать фокус, сужаются в одну точку, оставляя вокруг бескрайнее синее море. Погружаюсь до самого дна. Лечу в холодный омут, широко раскинув руки. Слова штормом из головы выносит. Файл удален и восстановлению не подлежит. Чувствую дохера, но как это выразить текстом?

— Замолчи и не подходи, иначе… — рвет коннект, нервно сглотнув. Руки дрожат. Указательный палец на курке неуверенно держится.

— Иначе выстрелишь, — договариваю за нее. Умышленно интонирую ровно.

Ее ошибки, пальцев на руке не хватит, чтобы пересчитать. Первое правило — никогда не смотри в глаза жертве, только в том случае, если кайфуешь от убийства. Поджираешь страх, как самый изысканный деликатес.

Каринка не из того теста. Больше похожа на тигрицу раненую, загнанную в угол и в слепом отчаянии защищающую своего детеныша из последних сил.

Вот Ада не медлила бы. Несомненно пальнула, едва я переступил порог. А Каринка раскается позже. Заебет себя досмерти. Позже, когда осознает. А сейчас…

Стреляй, пока разрешаю. Пока я инициативу не перехватил.

Толкнув корпус, решительно надвигаюсь. Смотрю на нее, верю и не верю. Пятьдесят на пятьдесят что осмелится. Поздно уже сомнениями маяться. Маховик запущен. Процесс пошел. Осталось только нажать. Вперед или в обратку время мотать, теперь от нее зависит.

Один шаг. второй… третий.

Стреляй.

Сталкиваемся на расстоянии вытянутой руки.

Глаза в глаза. Выдох в нее. Вдох в меня.

Ствол упирается вплотную. Отчетливо каждое колебание от нее воспринимаю. От центра груди ползет к левой половине. В сердце метится. Сказал бы, что там пусто, но уже не уверен.

Подавляю тем, что отступать ей больше некуда. Позади кровать, еще шаг и рухнет.

Карина моргает — Я слежу за тем, как тяжело ей дается, сохранять самообладание.

— Вот сюда стреляй, — укрепляю ее кисть своей и перевожу к виску.

Медленно, почти с лаской, дуло по себе проминаю. Тру о ее запястье носом. Тащусь от шанельки смешанной с ее собственным неуловимым запахом кожи. Улавливаю зашкаливающий пульс. Прожигаем друг