Вместе - Азура Хелиантус

— Надо полагать, ты нашла там много интересного, — протянула я, пристально её изучая.

Она серьёзно кивнула: — Я нашла фотографии.

— Какие ещё фотографии? — спросила Химена.

— Снимки участков кожи, кажется, и мужских, и женских, сплошь в порезах и синяках. Ещё там были личные дела, которых я раньше в глаза не видела. Я не успела просмотреть все, но наткнулась на папки Мелвилла, Нивека, Амайи и Дамиана.

— Детей, которые здесь родились? — Я нахмурилась.

Она подтвердила кивком: — Там были медицинские заключения, которые я не смогла расшифровать, а ещё он фиксировал тесты на физическую выносливость, скорость и силу.

— Он их изучал. Но зачем? — спросила я скорее саму себя, чем их.

Химена обеспокоенно взглянула на сестру: — Что-то ещё было?

— Да, доска с листами, где он выстраивал связи между цифрами, графиками и фотками людей. И это всегда были одни и те же четверо.

— Мелвилл, Нивек, Амайя и Дамиан? — переспросила я, и она снова кивнула.

— Да я ни хрена не понимаю! — Химена нервно зажестикулировала. — На кой чёрт ему всё это? Например, эти снимки с синяками и порезами — на коя они ему сдались? Это просто ради извращённого удовольствия?

— Не думаю, — ответила Нежа.

И тут меня осенило. — Фотки нужны были ему, чтобы контролировать скорость регенерации кожи, — прошептала я в полном шоке.

— Чтобы вычислить, люди они или гибриды, — подхватила Химена, в ужасе прижимая ладонь к губам.

Кое-что, однако, не сходилось. — Но как ты сама поняла, что Кириану нельзя верить? — спросила я Нежу.

Нежа покашляла, словно ей было… неловко: — Я по уши втюрилась в него давным-давно.

— Расслабься, влюбляться в пиздаболов — это у нас семейное. — Химена бросила на меня быстрый взгляд и рассмеялась, а у меня внутри разлилось тепло. Семейное. Да, пожалуй, это было самое правильное слово, чтобы описать то, кем мы были: катастрофической, но чертовски сплочённой семьей.

— Как я уже сказала, он всегда был моим единственным другом, — продолжила Нежа. — Кириан никогда не искал компании, он одиночка, поэтому мы не так уж часто зависали вместе. Но в один прекрасный день он резко изменился, став полной противоположностью себя прежнего: ходил за мной хвостом, буквально преследовал повсюду, а я, как последняя дура, была этому только рада. Думала, он догнал, что делить одиночество со мной куда лучше, чем вечно киснуть одному. Но всё было совсем не так красиво, как я себе малевала. Месяца через два я застукала его за разговором с Денхолмом прямо здесь, на этом самом месте. Он докладывал ему о каждом моем шаге, о каждом действии, а потом ляпнул, что «держит под контролем» проявление моей силы. Сначала я ни хрена не поняла, но со временем до меня допёрло: я подозрительно часто получала травмы, когда была с ним — вроде как по нелепой случайности, которая на поверку оказывалась ни разу не случайной. То споткнусь, то порежусь бумагой, то мы часами торчим под ливнем, то он швырнет в меня чем-нибудь, а потом извиняется, мол, не хотел сделать больно. Я поняла, что он тестировал меня, точно так же, как Денхолм в то же самое время тестировал остальных.

— Боже мой, какое ублюдство, — пробормотала я, потрясённая.

— Руки чешутся ему вмазать, — отрезала Химена.

Карие глаза Нежи потемнели: — Я поклялась себе, что больше никогда в жизни ему не поверю. И что однажды устрою ему весёлую жизнь. Но мне не хотелось, чтобы он пронюхал, что я всё знаю, поэтому я просто сделала вид, будто втрескалась в другого парня, чтобы технично слиться.

Странный холодок пробежал по моей спине, а в следующую секунду шею и всё тело обдало знакомым жаром. Я почувствовала его присутствие ещё до того, как увидела, — так было всегда, даже теперь, когда наш брак остался в прошлом.

— Данталиан здесь. Всё, закрыли тему, не хочу его накручивать, — едва слышно шепнула я, и девчонки синхронно кивнули.

— Простите, что прерываю ваш консилиум, прекрасные дамы. — До нас донёсся весёлый голос Данталиана, и в то же мгновение его мощные руки обвили мою талию. — Мне позволено вернуть себе мою невесту?

Химена улыбнулась, её карие глаза снова заблестели, растеряв ту тревогу, что совсем недавно омрачала их лица, точь-в-точь как у сестры. — Только потому, что скоро ужин, а голод побеждает всё.

— Забирай, конечно, возвращай в собственность. Не думаю, что она против. — Нежа посмотрела на нас с улыбкой.

Данталиан порочно подмигнул обеим, а затем перехватил мою руку, вынуждая следовать за ним и не дав даже попрощаться с девчонками. Переступив порог приюта, он резко свернул в первую же попавшуюся пустую комнату и запер дверь на засов. Мягко толкнул меня назад, прижимая к стене и аккуратно огибая тренажёры — мы оказались в спортзале, — а затем упёрся ладонями по обе стороны от моей головы, нависая надо мной.

Он обрушился на мои губы с диким, яростным голодом, сразу же впиваясь в мой язык, который я с огромным удовольствием отдала в его распоряжение. У меня вырвался короткий вздох — одновременно от неожиданности и от экстаза, что сделало его ещё более ненасытным.

— Не издавай таких звуков, когда мы в этом грёбаном институте, — выговорил он, совершенно теряя голову.

— Почему? — выдохнула я между поцелуями.

— Потому что иначе мне до безумия хочется заставить тебя издавать эти же звуки на полную громкость. А нам нельзя.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться, глядя на его откровенно фрустрированную мину: — Ну, лично я бы не стала жаловаться.

— Арья, если ты продолжишь меня так изводить, ты сорвёшь с меня последние крохи контроля, — прорычал он, пока его ладони уже вовсю принялись блуждать по моему телу.

— Возможно, именно этого я и добиваюсь, — прошептала я ему на самое ухо.

Он обхватил пальцами мой подбородок: — Ты так и не поняла, насколько опасно меня провоцировать, флечасо?

Флечасо. Старое прозвище вернулось.

— Докажи мне, — ответила я.

— Обратного пути не будет, учти, — напомнил он, едва касаясь моих губ. — Даже если нас услышит весь институт, я не остановлюсь.

Моя улыбка скользнула по его губам: — А кто вообще говорил об обратном пути?

ГЛАВА 27

Арья

Настоящая любовь — она не для слабых, теперь я это чётко уяснила: чтобы любить, нужно мужество.

Порой любовь бывает уродливой, болезненной и пугающей. И никто не решается говорить об этом вслух, потому что обществу удобнее