Эта история может спасти тебе жизнь (ЛП) - Тиффани Крам

Когда я сажусь, комната начинает плыть перед глазами, и мне требуется секунда, чтобы прийти в себя. Не успев проснуться, я переодеваюсь в одежду, которую Глория принесла мне на днях: серую футболку и хлопковые брюки.

Глория ждет в коридоре, пока я прихожу в себя в ванной. Я выгляжу ужасно. Бледная, с впалыми щеками. Под красными глазами мешки, один из них все еще опухший. Синяки приобрели зеленоватый оттенок. Умывшись и почистив зубы, я выхожу из комнаты. Глория берет меня за руку, и я благодарна ей за помощь. Все, чего я хочу, — это повернуться и забраться в постель.

На улице слишком яркое солнце, я щурюсь и прикрываю лицо рукой. Меня ждет машина. Глория открывает дверцу и усаживает меня на заднее сиденье.

— Готова? — спрашивает водитель, женщина с большими темными солнцезащитными очками и бейсболкой на сиреневых волосах.

— Готова, — выдавливаю я.

Водителя зовут Фрэнки. Она объясняет, что клиника ничем не примечательна, но безопасна. Врач принимает пациентов из приюта утром, до открытия для посетителей.

— Она не будет спрашивать информацию, которую вы не захотите давать. Так что помните об этом, хорошо? Все зависит от вас.

Эти четыре слова звучат так мило. Все зависит от меня.

Я сижу, низко опустив голову и ссутулившись, и смотрю в окно на проплывающие мимо кварталы. Мы движемся в сторону Маунт-Вашингтон. У меня учащается пульс, и я начинаю беспокоиться, что именно туда она меня и везет. Что это уловка, тщательно продуманный спектакль, чтобы выманить меня из убежища, потому что они поняли, что я слишком опасна и они больше не могут меня защищать. Но потом мы сворачиваем на север, и я вижу, что мы направляемся в Глендейл.

Когда мы прибываем, мне не приходится ждать. Меня сразу ведут в процедурную, где медсестра измеряет мне давление. Она сокрушается по поводу моего низкого давления, просит меня помочиться в баночку и уходит. Закончив в туалете, я ложусь на смотровой стол.

Я еще не была у врача по поводу этой беременности — как я могла, если не хотела, чтобы Ксандер знал? — И теперь, когда я здесь и готова впервые с этим столкнуться, я в ужасе. Что, если тесты покажут, что это все в моей голове? Или, возможно, хуже — что нет. Мой страх как вода на песке.

Тишина здесь отличается от тишины в убежище. Усиленная. Бумага хрустит подо мной, когда я поворачиваю голову. Интересно, сколько женщин эта клиника видела в эти ранние утренние часы. Сколько детей.

Я уже засыпаю, когда врач стучит в дверь. Она ждет, пока я приду в себя, представляется доктором Синглер и просматривает мою карту. Она спрашивает, какие лекарства я обычно принимаю. Я говорю ей и объясняю, что постепенно снижаю дозу.

Я ожидаю, что она спросит, почему, но она только кивает.

— Итак, вы знаете, что беременны.

Мои глаза наполняются слезами.

— И как это проходит?

— Беременность или отказ от лекарств?

— И то, и другое.

— Не очень хорошо, — признаю я.

Она закусывает щеку, сдерживаясь. Мне хочется аплодировать ей за ее сдержанность. Она понимает, что я не хочу говорить о болезненных синяках. Или о том, как я сюда попала. Невозможно быть уверенной, но я не думаю, что она узнает меня.

— Вы знаете, какой у вас срок?

Я не могу вспомнить, какой сегодня день.

— Около девяти недель?

Врач одобрительно кивает.

— Что ж, тогда давайте посмотрим?

Она зовет кого-то, и медсестра вкатывает аппарат для УЗИ. Доктор Синглер надевает презерватив на датчик, выдавливает немного геля и спрашивает, готова ли я. Внезапно меня охватывает паника. «Я не могу этого сделать», — говорит мой мозг рептилии. «Возможно, это твой последний шанс», — отвечает сердце. Я пытаюсь представить, как буду растить ребенка Ксандера. Маленького человечка со светлыми волосами и голубыми глазами. Когда-то я хотела этого. Я не могу смириться с несправедливостью того, что это случилось со мной именно сейчас, здесь. Мое сердце колотится так сильно, что больно дышать.

— Давайте.

Когда Ксандер впервые увидел крошечный пузырек на экране УЗИ, он заплакал. По его щекам катились крупные слезы. Это зрелище поразило меня сильнее, чем положительный тест. Я рада, что его сегодня здесь нет. Рада, что он так и не узнал. Это мой секрет. Мой, Митали и доктора Синглер. Единственный, кто сейчас плачет, — это я.

* * *

Тело покачивается в такт машине, пока она едет обратно по ухабам. Я закрываю глаза и мысленно составляю письмо Бенни.

Допустим, ты на распутье. Пути назад нет, есть только вперед, и обе дороги начинаются с пугающего туннеля, такого темного и извилистого, что невозможно понять, что ждет тебя по ту сторону. Как же сделать выбор?

Ксандер нянчился со мной, когда я была беременна. Он не оставлял меня ни с одной, даже самой незначительной, задачей. Он тысячу раз на дню прикасался к моему животу. Пел для ребенка. Растирал мне ноги. Приносил любую еду, какую я хотела. Меня редко тошнило, я просто чувствовала усталость. Усталость и панику, потому что я понятия не имела, что делать с настоящим живым ребенком.

А потом мы потеряли ее.

Думаю, доктор Синглер решила, что я ушла от мужа из-за беременности. Чтобы защитить себя. Чтобы защитить ребенка. И я так и сделала. Но в то же время, если бы он знал, что я беременна, он бы никогда не вышел из себя. Он бы обнял меня и наобещал с три короба. Он был бы хорошим. А если бы случилось худшее, он бы защитил меня от внешнего мира, позволил бы мне погрустить, и мы бы грустили вместе, но при этом все больше отдалялись бы друг от друга.

— У тебя есть выбор, — сказала доктор Синглер, и я рассмеялась сквозь слезы, потому что это был не выбор. Я этого не выбирала. Ксандер выбрал. А теперь он мертв.

Бенни Эбботт

День шестой

Я расхаживаю по приемной Мемориальной больницы Глендейла уже шесть часов, когда Келлер наконец перезванивает.

— Я получила ваши сообщения, — говорит она. На заднем фоне слышны голоса, хлопанье автомобильной двери.

Я жестом показываю Саре, чтобы она шла за мной в пустой коридор, выложенный бежевой плиткой, рядом с лифтами, и включаю громкую связь.

— Так вы допросите их снова? Теда и Эмиля?

— Где вы сейчас находитесь?

— В больнице. — Технически, в приемном покое. Я смотрю на свои пальцы, которые так сильно распухли, что стали похожи на жирные вареные сосиски. —