Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

Она отошла в дальний угол холла, села, положила лист на блокнот, его, в свою очередь, на сумку. Подумала. Вдохнула. И начала писать.

Письмо она сложила вчетверо. Потом вернулась к медсестре и, не сказав ни слова, протянула его. Та взяла его на удивление бережно.

— Спасибо, — прошептала Марта.

— Я передам.

Марта кивнула, отступила назад. Казалось, она оставила там не только письмо, но и часть себя. Свою боль. Свой страх. И свою надежду. Надежду, что, даже стоя за закрытой дверью, она всё равно может быть услышана.

Каждое слово этого письма, казалось, навсегда отпечаталось в памяти Марты…

Дорогая Кристина,

Я не знаю, как начать это письмо, потому что слишком многое и всё сразу хочется сказать. А ещё страшно. Страшно, что ты не прочтёшь его. Страшно, что ты прочтёшь, но не захочешь отвечать. И, пожалуй, страшнее всего, что в этих словах ты не найдёшь ничего важного. А для меня они значат очень много…

Мы виделись один раз. Пять минут. Но этого оказалось достаточно, чтобы ты осталась в моей памяти. Не как случайная знакомая, а как человек, к которому я всё это время мысленно возвращаюсь снова и снова. Я не знала, имею ли право писать тебе. Но сейчас всё иначе. Я чувствую, что должна, обязана. Если бы я промолчала, это было бы предательством — перед тобой, перед собой, перед тем, что между нами может быть.

Мне нужно тебе кое-что рассказать. Несколько месяцев назад я нашла в квартире своей покойной бабушки старые письма. Их писал мужчина — твой отец. Он писал их моей матери. Писал нежно, трепетно, с болью и надеждой. Из этих писем я узнала, что он был до потери памяти влюблён в неё. Даже когда она уже была замужем, он продолжал писать на адрес её родителей. Он знал, что ответа, скорее всего, не будет. Но всё равно писал. Просто не мог этого не делать.

Моя бабушка, как я поняла, перехватывала эти письма. Возможно, мама их так и не увидела, не прочитала. Неизвестно, знала ли она вообще, что он продолжал думать о ней, любить её. Но одно письмо особенно потрясло меня. В нём он описывал, как однажды, уже после её замужества, они увиделись… И, знаешь… Ровно через девять месяцев после даты этой встречи родилась я.

Я не утверждаю ничего. У меня нет доказательств. Я не хочу бросать в твою жизнь громкие открытия и рушить привычную реальность. Просто… Я чувствую. Слишком многое в этих письмах совпадает. Слишком много у нас общего, хотя мы едва знакомы. В тот день, когда я увидела тебя, меня пронзило чувство, которое трудно объяснить. Как будто я смотрю на кого-то, кого искала всю жизнь. Кого ещё не знаю, но уже люблю и боюсь потерять.

Прости, что не написала тебе раньше. Я хотела. Очень хотела. Но меня захлестнула новая жизнь, эмоции, события… И теперь мне стыдно. Потому что, возможно, именно ты была самым важным, что должно было произойти со мной за этот год. А я это едва не упустила.

Я не знаю, в каком ты сейчас состоянии. Но если ты сможешь, прочти эти строки не глазами, а сердцем. Я не жду ничего. И всё же надеюсь. Если ты почувствуешь хоть тень того, что чувствую я, ответь мне, если можешь. Или просто подумай обо мне. И, если ты захочешь, я расскажу тебе всё во всех самых тончайших подробностях, покажу письма. И мы вместе решим, как быть дальше. Или не решим — просто посмотрим друг на друга. Этого мне будет достаточно. Я не знаю, сестра ли ты мне по крови. Но мне очень хочется, чтобы ты стала мне сестрой по сердцу.

С теплом, любовью и надеждой,

Марта, твоя возможная сестра

Марта неподвижно стояла в коридоре, словно манекен, застывший в витрине. Сердце гулко стучало в висках, в груди будто распух от страха невидимый узел. Она смотрела на белые двери, за которыми скрылась медсестра, и ощущала, как в ней самой что-то постепенно рвется.

Медсестра вышла. Её лицо было таким же усталым, но голос — почти извиняющимся.

— Простите… Я не знала, что она в таком состоянии. Если бы знала — сразу бы отказала.

В руках у неё было письмо, которое написала Марта, вложив в него не только мысли, но и всё тепло, что копилось в ней, не находя адресата.

— Она без сознания, — произнесла медсестра с мягкой строгостью, — подключена к аппаратам жизнеобеспечения. Простите, она не может… прочитать его.

Она аккуратно вложила письмо в руки Марты, слегка коснулась её плеча и ушла, растворилась в глубине коридора.

Марта стояла неподвижно. В кулаке — смятое, но всё ещё целое письмо. Плотная бумага холодила ладонь. Казалось, что оно стало частью её самой — и в тот момент, когда его отказались принять, отказались принять и её — с её прошлым, её чувствами, её надеждой.

Слёзы потекли медленно, по одной, как будто её глаза не спешили выдавать то, что происходило внутри. Но за пару минут их стало слишком много. Они катились по щекам, оставляя влажные дорожки, скапливаясь у подбородка, падали на пол — одна за другой.

Холодный свет больничного коридора не щадил. Он обнажал каждую складку на её лице, подчеркивал мертвенную бледность, делал её похожей на призрак — потерянный, чужой, бесконечно одинокий. Никто не проходил мимо. Вся больница, казалось, вымерла, оставив только её и беззвучную боль.

Смятое непрочитанное письмо дрожало в руке, словно и оно тоже вот-вот заплачет.

Звук шагов вывел Марту из этого почти мёртвого оцепенения. Она не обернулась — сразу поняла, что это Эрик. Он приближался быстро, но не громко, как человек, знающий, что сейчас любым лишним звуком можно задеть её рану. Он оказался рядом и на мгновение просто стоял молча, наблюдая за тем, как она сжимает в ладони скомканное письмо. Потом осторожно дотронулся до её руки.

— Она не прочитала, — прошептала Марта сдавленным голосом. — Она даже не знает, что я здесь… что я писала ей… что я… вообще есть.

Голос дрожал, ломался.

— Но она всё равно почувствует, — тихо сказал Эрик. — Ты пришла. Это не всегда можно измерить словом. Иногда присутствие — уже ответ.

Марта покачала головой, будто не соглашалась и хотела оттолкнуть его, всё, всех — словно мир подвёл её в самый важный момент.

— Я думала только о себе. Была так увлечена… нашей жизнью, планами, что забыла о