Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

— Может, стоило бы выпороть, — он повел плечами. — Он уже не только перечит вам, господин. Он сеет смуту…

— Нет, — я мотнул головой. — Никакой порки. Пока. Это все?

— Да, Таро-сама, — Мамору-сан с трудом подавил рвущиеся возражения и замолчал. Поклонившись, он развернулся и ушел, оставив меня в одиночестве.

Я еще раз мельком взглянул на карту, задул фитиль масляной лампы и откинулся на спину на походном футоне. Если бы я мог заснуть…

Но в эту ночь, равно как и все предыдущие, меня донимали дурные мысли. Провалявшись и без капли сна в глазах какое-то время, я сдался. Вздохнув, взял в руки ножны со вдетой катаной и вылез из-под навеса. И сразу же почувствовал на себе внимательные взгляды дозорных.

На безоблачном небе сияла на редкость яркая луна. Я решил пройтись, чтобы унять сонм мыслей, что роился в голове. Подумал, что прохладный, ночной воздух остудит дурную голову.

Я должен был больше тревожиться из-за битвы, что вскоре нам предстояла. Из-за шепотков, что бродили меж самураями. Из-за невозвращения обоих дозорных. Из-за ответственности, что легла мне на плечи, когда я впервые сам, один повел за собой войско. Тень великого отца довлела надо мной, и я знал, что каждый мой промах будет слишком значителен, а каждая победа — слишком мала.

Но существенную часть моих мыслей, а это было совсем недостойно самурая, занимало не грядущее сражение. И даже не война.

Я думал о Йоко.

Думать о женщине во время военного похода — гиблое дело.

Но не думать я не мог.

Она была одна в Камакуре, во дворце сёгуна, лицом к лицу с интригами и коварством, а я — в нескольких днях пути от нее, и все, что мне оставалось, — это передавать короткие, редкие записки через самурая, пронесшего верность нашему клану через все эти годы.

Теперь я даже не знал, когда увижу ее в следующий раз.

А я хотел бы. Очень хотел.

Я помню, как впервые увидел ее. По-настоящему увидел.

В том коридоре нашего поместья, напротив ее безумного братца. Кто бы мог подумать, что маленькая женщина шагнет вперед и решит заговорить. Какое яркое пламя пылало в ее глазах… щеки алели рассерженным румянцем, тонкие ноздри раздувались от гнева. Подбородок был вздернут, словно она готовилась к атаке.

Я увидел и пропал. Каждый ее жест, каждый ее взгляд заставлял сердце срываться с размеренного стука. То, как она прикусывала нижнюю губу. Как заводила пряди волос за ушко. Как упрямо вскидывала подбородок — дерзкая девчонка. Как улыбалась дрожащими губами, пытаясь не упасть в обморок, впервые увидев мои шрамы. Как дрожала и прижималась ко мне холодными ночами в лесу…

Она была одной из смелейших женщин, которых я знал. Наравне с матерью, Томоэ и Хоши. Я никогда не хотел в жены послушную, покорную и тихую куклу. Но дочь сёгуна оказалась ничуть на нее не похожа, хотя раньше до меня доходили совсем иные слухи.

Йоко была смелой и честной, и лучшего нельзя было желать.

И красивой. Я терял голову в ее присутствии, словно мальчишка, еще не познавший женщину, и так сильно кого-то желать было недостойно самурая.

Похоже, быть неправильными самураями — то самое проклятье клана Минамото, о котором любили болтать глупцы, потому что отец как-то сказал мне, что совершил немало ошибок из-за матушки.

Теперь наступил мой черед.

И я держался так долго, как мог. Жалкое оправдание, потому что этого оказалось недостаточно. Я пришел в ту ночь в ее покои, словно глупый мальчишка, потому что не представлял, как отпущу ее, не попрощавшись. Я не хочу даже каплю ответственности перекладывать со своих плеч, потому что за все, что произошло между нами, отвечаю я, но когда Йоко потянулась ко мне и поцеловала — страстно, обжигающе горячо, все внутренние барьеры рухнули.

Больше сдерживать себя и уговаривать я не мог. И не хотел.

Я хотел сделать ее своей. Хотел обладать ею.

Чужие голоса отвлекли меня от мыслей, в которые я слишком глубоко погрузился. Они доносились от дальнего навеса, установленного на самом краю лагеря. В одном из них я узнал Даики, и это заставило меня остановиться и прислушаться.

— … помяните мое слово, из-за мальчишки накажут нас всех. А ему самому ничего не будет, сын Такеши-самы, как никак. Хоть и бездарный…

Кровь вскипела во мне, и я шагнул вперед. Но сразу же остановился, глубоко втянув воздух носом. Все внутри кричало о том, что зарвавшегося самурая нужно наказать. Хорошенько проучить.

Я колебался. Не потому, что его слова меня не задели. О, нет. Они попали точно в цель. Моя слабость. Моя уязвимость, от которой я так и не смог до конца избавиться. Все глупости, которые я совершал. Все драки, в которые влезал с Кёсукэ и другими. Все необдуманные действия, за которые потом расплачивался.

Каждый раз все это начиналось со слов обо мне и об отце. С оскорбительных сомнений. С обвинений, что доблесть клана Минамото угасла на негодном наследнике, рождение которого заняло так много лет. А оказалось, что можно было и не ждать. Ничего хорошего из мальчишки не вышло.

Сначала я бросался в драку после каждого такого высказывания. Чем и показал, как глубоко проникали под кожу злые, несправедливые слова. Так о моей слабости узнали все. И дразнить принялись с устроенной силой. Были даже два года, когда отец не брал меня с собой в Камакуру, в которую был вынужден часто уезжать. Хотел, чтобы умолкли все пересуды.

Я повзрослел и научился держать себя в руках. Не бросаться на каждого встречного. Оскорбления стали еще злее, слова — еще более желчными. В контроле над собой я почти преуспел, и только с Кёсукэ отпускал себя на волю. Слишком уж длинная история драк нас связывала. Слишком грязным у него был язык.

Чем старше я становился, тем больше находилось желающих сравнить меня с отцом. Не так держу катану, не так наношу удар. Не так хорош в битве. Не так рано убил своего первого врага. Не такой великий самурай. Не так стойко переношу боль.

Перечислять все мои недостатки можно довольно долго, но раньше с подобными шепотками в поместье Минамото я почти не сталкивался. Мне доставались лишь косые взгляды, и я никогда и никому на них не жаловался. Самурай должен быть стойким.

Но первый самостоятельный поход вскрыл не один нарыв. Оказалось, что и в войске клана было достаточно любителей почесать языками.

Сцепив зубы