Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

до судороги, я ступил назад. Последний раз, пообещал я себе. Последний раз я спускаю Даики его слова. После следующих наказание будет жестоким и неотвратимым.

К рассвету вернулись два самурая, отправленных разведать местность перед войском. Мамору-сан разбудил меня, когда я совсем недавно сомкнул глаза. Вести, что они принесли, подтвердили мою правоту. Впереди нас, вместо войска сёгуна, ждала ловушка, расставленная монахами-сохэй.

— Там есть небольшое ущелье. Узкое и тесное, — разведчики водили пальцами по карте. — Они притаились там. Мы потому и припозднились. Высматривали их до глубокой ночи.

Люди за моей спиной жужжали, словно потревоженный улей. Когда вернулись самураи, я велел разбудить все войско, чтобы они услышали дурные вести из первых уста. Я слышал множество голосов: кто-то предлагал вернуться назад, кто-то — разгромить сохэй. Иные были просто недовольны и подозревали в предательстве всех и каждого.

Я поднял голову, встретившись взглядом с Мамору-саном.

— Письмо, которое получил отец от сёгуна… где оно?

— Осталось у Такеши-самы.

— Жаль.

Помассировав виски, я снова вернулся к карте. Значит, ловушка.

— Срочно отправь гонцов к Фудзивара и на юг. Мы должны передать весть об измене. И предательстве, — велел я, и Мамору-сан кивнул.

— Надо бы дать знать в Камакуру. Что на нас тут силки расставили, — заговорил Даики, и несколько самураев за его спиной согласно закивали.

— Нет, — я мельком взглянул на него и отвернулся, не став что-либо объяснять.

— Но это было бы разумно. Они должны узнать о засаде. Ваш отец так бы…

Чтобы заставить замолчать, я его ударил. Наотмашь ладонью по щеке, и его голова чуть дернулась в сторону, а зубы клацнули друг о друга. Вокруг сразу стало тихо.

— Я сказал — «нет». Что тебе не ясно? — мрачно спросил я, когда Даики, поднеся пальцы к щеке с отпечатком моей ладони, посмотрел на меня исподлобья.

— Мне все ясно, — проскрипел он.

— Мне все ясно…?

— Мне все ясно, господин, — неохотно договорил он, и я кивнул.

— В Камакуре о засаде знают и без нас. Именно из дворца сёгуна пришло то письмо, — я снова посмотрел на карту. — Мы разделимся. Часть войска отправится через ущелье и послужит приманкой. Другая часть — зайдет к сохэй со спины. Какой там склон?

— Практически отвесный, но человек забраться сможет, — подумав, отозвался один из разведчиков.

Краем взгляда я заметил, как Мамору-сан кивнул, тщательно стараясь подавить улыбку.

— Собирайте лагерь, — велел я. — Мы скоро выдвигаемся.

Мой наставник остался, когда все самураи, повинуясь моему кивку, разошлись.

— Дозволь мне возглавить атаку на сохэй, — сказал он, и я усмехнулся. Я знал, что он попросит именно об этом.

— Нет. Ты поведешь людей через ущелье. Вторую часть войска возглавлю я.

— Таро, твоя жизнь ценнее всего… — Мамору-сан попытался меня вразумить. — Тебе не нужно ничего никому доказывать…

Он ошибался, мой наставник. Еще как нужно.

— Довольно, Мамору-сан, — я перешел с ним на сухой, официальный тон. — Пора готовиться к битве.

В его взгляде промелькнула какая-то эмоция, но он быстро спрятал ее за привычной сдержанной маской. Поджал губы и склонил голову.

— Как скажете, господин.

Пока двое слуг помогали мне надеть броню, я пытался понять, правильное ли принял решение. Они монотонными, привычными движениями завязывали многочисленные ремешки и затягивали ремни, а я вел мысленный диалог сам с собой.

Если я ошибся, то лучше будет умереть. Прямо там, в схватке с монахами-сохэй.

— Господин, все три послания отправлены, — ко мне стремительно подошел запыхавшийся писарь.

Я кивнул, думая совсем о другом, а потом резко крутанулся в его сторону и крикнул.

— Постой! Откуда взялось третье? Я велел: одно Фудзивара, второе — отцу.

— Но самурай сказал о трех посланиях. Третье — в Камакуру. С вестью о том, что мы угодили в засаду, — дрожащим голосом отозвался мужчина и рухнул передо мной на колени, раскрытыми ладонями коснувшись земли. — Мой господин, простите негодного, старого…

— Довольно, — я поморщился. — Встань и скажи, как звали того самурая.

Писарь не успел открыть рот, а я уже знал, какое имя он произнесет. Знал и проклинал самого себя за бесчисленные шансы, которые дал ему.

— Д-даики-сан, — заикнувшись, проговорил тот бледными, бескровными губами.

От злости и раздражения хотелось зарычать. Я стиснул катану и широким шагом направился в сторону, где Мамору-сан выстраивал войско. Среди всех остальных стоял и Даики. Я заметил его надменную ухмылку еще издалека.

Когда я приблизился к нему и группе воинов, в окружении которых он стоял, им хватило разума отойти. Наверное, что-то в моем лице сказало им, что снисхождения и поблажки закончены.

— На колени, — сказал я, встретившись с Даики взглядом.

Тот не выглядел ни раздосадованным, ни удивленным. Он тоже знал, зачем я пришел. За нашими спинами поползли шепотки. Я увидел мелькнувшую сбоку тень: Мамору-сан продирался сквозь толпу, чтобы быть ближе ко мне.

— На колени, — повторил я, когда он не послушал с первого раза, и резким движением ноги устроил ему подсечку.

Не ожидавший этого самурая неловко завалился вперед и опустился на одно колено.

— Мне ударить по второму? — процедил я, сквозь плотно стиснутые зубы.

От гнева в ушах начало уже шуметь.

Пробормотав что-то одними губами, Даики нехотя опустился и на второе колено.

— Как ты посмел нарушить мой приказ? Как ты посмел своевольно отправить послание в Камакуру? Когда я прямо запретил это делать?

Гул голосов вокруг нас усилился. Даики, ничуть не устыдившись, вскинул голову и впился в меня непримиримым взглядом.

— Потому что ты ошибся, мальчишка! Это глупость, твое решение… а я сделал то, что сделал бы…

Он не договорил: хлесткий удар Мамору-сана закрыл ему рот и опрокинул навзничь. Закашлявшись, он сплюнул на землю выбитый зуб. Его взгляд по-прежнему пылал непокорством, и в тот самый момент я поняла, как все должно закончиться. К чему все шло с самого начала.

Ты должен убить в себе мальчишку, Таро.

— Это измена, — тихо и твердо сказал я.

Говорить было непросто. Слова тяжелыми камнями срывались с губ и оседали в повисшей тишине.

— Ты нарушил мой приказ. Ты ослушался. Ты неоднократно их нарушал, но этот стал последним, — нарочито медленно я положил ладонь на рукоять катаны и потянул ее из ножен.

Вольно или невольно, но я давал ему шанс одуматься. Шанс по-настоящему упасть на колени и вымолить прощение. Но дерзкий огонь, сверкнувший в его глазах, сказал мне, что я все делаю правильно.

Ему не нужно мое прощение. И мои приказы он исполнять не намерен. Сегодня — письмо против моей воли. А завтра? Заключенный за моей спиной союз с монахами-сохэй? Перемирие?.. Я буду последним глупцом на