Три вида удачи - Ким Харрисон

заметив её, сидящую у ствола, почти так же, как я оставила её — прислонённой к столу. Её фигура была рваной, неясной; форму сохраняли лишь глаза и бисер в волосах, когда она поднялась — движение слишком плавное даже для грации Даррелл.

— Прости. Я не смогла тебя спасти, — добавила я, и её тёмные, с зелёными крапинками глаза впились в мои. У Даррелл были карие глаза…

— Ты никогда не пыталась меня спасти, — усмехнулась Даррелл, её взгляд скользнул к магнитному камню у меня на шее. Он ощущался горячее солнца, даже когда камень вспыхнул прохладной зеленью. — Ты хотела моей смерти, — настаивала она хрипло.

Я прижала обожжённую руку, отступая, пока солнце не стало угрожать спалить мне спину.

— Я пыталась тебя спасти, — возразила я. Это был сон, и я была бы проклята, если бы позволила чувству вины взвалить на себя ответственность за её смерть. — Там была тень, — сказала я, оправдываясь. — Мне пришлось уйти.

Даррелл подняла тонкую, неясную, будто из дыма сотканную руку к плоду.

— Тень, — повторила она, кривя губы, когда плод раскололся и рухнул на землю, испорченный. — Ты сбежала!

Разозлённая, она шагнула вперёд, сжав кулаки.

— Ты трусиха или просто кретинка?

— Мне пришлось уйти! — я попятилась, вскрикнув, когда солнце нашло меня. — Там было столько дросса, — взмолилась я, когда когти солнца прошлись по мне. — Даррелл, прости меня.

Лицо у неё стало жёстким, но Даррелл смягчилась, и бисер на юбке тихо зазвенел, когда она отступила, давая мне возможность медленно выбраться из-под солнца — но лишь чуть-чуть.

— И теперь, когда я тебя нашла, — горько сказала она, глядя на мой магнитный камень, — ты оставляешь меня умирать на солнце.

Я уже не понимала, кем должна быть эта версия Даррелл и что моё подсознание пыталось мне сказать.

— Кто ты? Чего ты хочешь? — прошептала я, и ощущение ледяных кинжалов в голове ослабло.

Она жадно смотрела на спутанный шнур из моих волос.

— Не трусиха. Кретинка, — произнесла она с горьким разочарованием. — Но больше никто не слушает. А в отличие от труса, кретинку можно научить. Ты — йет. Неуч, которого ещё можно научить.

— Вау, грубо, — сказала я, но Даррелл уже протянула руку — знакомый, требовательный наклон бровей, когда она уставилась на мой спутанный короткий шнур. Хмурясь, я ослабила узел и протянула его ей для осмотра.

— Я всё ещё на солнце, — властно сказала Даррелл.

— Зато я в какой-никакой тени, — огрызнулась я. Мир за пределами дерева был расплавленно-белым, и мне отчаянно хотелось проснуться.

Настроение Даррелл смягчилось, когда она протянула шнур сквозь пальцы — туп, туп, туп, — пока не дошла до латки.

— Приму это за приглашение… йет.

— Это ты йет! — заорала я, когда она исчезла, и в тот же миг я резко проснулась.

Затаив дыхание, я лежала неподвижно, пока не вспомнила, почему смотрю на спинку мерзкого дивана, а не на свой комод. Я вздохнула, перевернулась и села, моргая, глядя в незашторенное окно на свалку. Всё вокруг было чёрно-золотым в лучах восходящего солнца — красиво, почти. Из кухни доносились голоса Льва и Эшли, пахло кофе. Плак лежал у меня в ногах, угрюмо глядя на меня и постукивая хвостом, когда я его погладила. Ночью он занял слишком много места, но у меня не хватило сердца спровадить его на пол.

Чёртов сон. Уставшая и чувствуя себя мерзко от того, что спала в одежде, я пересела на край дивана и уставилась в окно, гадая, насколько сегодня будет жарко. Последние несколько дней были непривычно прохладными, но июнь при желании легко мог перевалить за сотню.

— Эй, Плак, — прошептала я, заправляя кулон Даррелл обратно под рубашку. В утреннем свете он казался почти чёрным, цвет лишь намекал на зелень. — Хочешь чего-нибудь перекусить, мармеладка? — добавила я, и пёс фыркнул, виляя хвостом, неловко сползая на пол.

Я напряглась, поморщившись, когда потянулась за сумкой и подтянула её ближе, чтобы порыться в ней в поисках батончика. Тревожный пёс подался вперёд, но я нахмурилась, когда вместо этого нащупала свой короткий шнур. Починка разошлась, и дросс вырвался. Снова.

— Тьфу, тень плюнь, — прошептала я, перебирая пальцами неровную шёлковую длину. Раздражённая, я бросила взгляд на ловушку для фонового дросса, которую поставила накануне, используя палочки для еды, найденные в кухонном ящике. Внутри таился слабый мерцающий отблеск. Дросс мог быть с моего шнура, но скорее он был от Бенедикта или Эшли. Я понятия не имела, что с ним делать, но это было лучше, чем оставить его кататься по комнате, как адский пылевой кролик.

— Назад, Плак, — пробормотала я, высыпая содержимое сумки на кофейный столик, чтобы убедиться, что сбежавший дросс нигде не затаился. Пёс фыркнул, когда батончики выскользнули наружу, сунувшись слишком близко. — Ты не голодаешь, — строго сказала я, отталкивая его, а затем убрала всё обратно, кроме короткого шнура. Его всё равно придётся чинить — хотя бы ради собственного душевного равновесия.

Плак жалобно заскулил, и я открыла батончик, давая ему по маленькому кусочку за раз. Мягкие звуки Эшли и Льва на кухне были приятными, и с каждым укусом огромный пёс подползал всё ближе, пока почти не оказался у меня на коленях. Сдавшись, я бросила ему последний кусок.

— Пират, — сказала я с нежностью, когда он проглотил его и тут же потрусил на кухню.

Флирт Эшли тут же сменился довольным воркованием, и я улыбнулась.

Потребность сходить в ванную становилась настойчивой, но моя попытка встать сорвалась, когда Лев вышел из кухни, небрежно бросив мне «привет», прошёл по коридору и с грохотом захлопнул дверь ванной. Ну конечно, — подумала я, со вздохом снова опускаясь на диван.

— Ты нашла кофе? — громко крикнула я, и Эшли рассмеялась.

— Ага! — донёсся скрип отодвигаемого стула, и она вышла в гостиную с двумя кружками, ведя за собой счастливого Плака. — В шкафчике сзади был растворимый.

— Боже, спасибо, — сказала я, беря кружку обеими руками и наслаждаясь теплом, даже несмотря на горьковатый вкус, когда кофе скользнул внутрь, окончательно меня разбудив. Кулон с магнитным камнем Даррелл свободно качнулся, и я поспешно спрятала чёрный камень, прежде чем Эшли успела его заметить — я была ещё не готова к этому разговору.

Каким-то образом она выглядела такой же свежей, как само утро, явно имея в машине запасную одежду, заранее приготовленную для поездок. Она выглядела хорошо, но рубашка с чётким узором и узкие брюки казались странно неуместными среди груд рваного металла и старых мотков колючей проволоки.

— Значит, если ты спала в кровати, я — на диване, а Бенедикт — в кресле,