Останусь пеплом на губах... - Анель Ромазова

Лихорадит непомерно. Не держал бы, так и скатилась обессиленная по стеночке и захныкала, замаявшись бороться с ветряными мельницами. Ни смысла, ни понимания. Сплошные дьявольские виражи.

— Большая разница, Каринка, между «из-за» и «ради». Шальная пуля не так разрывает, как ты, — слышу в его голосе будоражащий мрак.

— Можешь не придираться, — вменяю распалённо, — Это нас обоих касается. Ты пропал на полтора года. Теперь вернулся и бесишься без повода. Как я могу верить, если принять стоит огромных усилий?

Чувственная интимность накаляет напряжение, вскипает волной, затем ошпаривает брызгами.

— Из-за чего вы с Лавицким разосрались? Что вынудило сбежать от него ко мне? — сбавляет тон ниже. Тяжелее ложится мне на макушку.

— Последняя капля терпения иссякла, когда он продал меня Проскурину. Прялка, плётки, но ты же был там и понимаешь, что выносливость имеет свойство заканчиваться.

— Не хуй было кормить Проскурина обещаниями и обнадёживать в обмен на мой труп. Серьёзно, милая, фантазировала выкрутиться и не платить?

Вдох…выдох…срываюсь.

— Я никогда близко не сталкивалась с этой мразью. Мирон инвестировал в бизнес Арсения. Насколько мерзкий контракт они заключили, меня поставили в известность постфактум, когда вели под дулом пистолета в особняк. Или Давлат смолчал, как запугивал подробностями их развлечений? — в ярости чеканю, сдирая с себя руки, впившиеся похлеще колючей проволоки. Удушающие жгуты образуются на местах касаний.

Тимур сжимает так грубо, что вот-вот слетит к слепому озверению и порвёт.

— Я был там. И всё видел. Ты шла сама. Села в ебаную машину с улыбкой, — спускает в хлёстком тембре свору рычащих псов.

— С такой улыбкой идут на заклание, потому что помощи ждать не откуда, — контролирую громкость. Не ору, прессую связки и хриплю. Выворачиваюсь из-под Тимура в той невменяемости, от которой сходят с ума и силовой ресурс превосходит возможности. Только он гораздо быстрее заводится. Ловит за запястья, пригвождая их над головой. Ударом об стенку, вытряхивает последний ворох всех моих нельзя. Разъярённо рикошетим взглядами. Безумие летит по венам, развивая немыслимую скорость. До жжения. До ломки. До осевших в лёгких седых хлопьев сажи, — Ты сам всё разрушил! Сам! Сжёг…испепелил. Попользовался и бросил. Отомстил, да?! Но я тебя в себе ношу и…Всё могло по-другому быть. Арс может, и принял Виту, если бы она не была, — горло рвёт спазмом. Схватывает. Стягивает.

— Моя? — отрывисто. Обломком ломаного голоса, режет заодно и меня. Лицо Тимура выражает нечто похожее на…как если бы он прилюдно вскрыл себе вены.

Я по ощущениям проглотила лезвие и рассекла гортань. Даже не сглатываю. Виски разбивает бешеный пульс. Смотрю на него, как на неизбежность. Секунды тикают на убыль, и в беззвучном ожидании всё тревожно замерло.

= 31 =

С Каринкой рядом находиться особо селективный набор экзекуций. Когда обещания направо и налево раздают языком тела, забирают налом, выкачивая из нутра всё. Опустошая до минусовых амплитудных колебаний.

Неужели не понимает, насколько я опасен, агонизируя и подыхая с перерывами в секунду. Очухаться не успеваю. Живьём же в асфальт хоронит, когда под чарами её синих океанов, буром влетаю в сантиметровый пласт непробиваемого льда. Ладно бы, трещину в её сопротивлении нащупать, но Змея стоит на своём.

Сильная. Я знаю. И то, что нахуй, не только я, но и земля, по которой она ходит, ноги ей целует. Возвожу на трон, ментально, конечно, но готов пресмыкаться перед своей королевой. Зависит от того, какой приговор вынесут порнушные губы, раскрытые в самой, ни на есть, неловкой для неё позиции. Манёвров для лжи не находится. Ей прятать некуда ни взгляд, ни правду.

Да, хули, моя дырявая карма утомилась в повальных боях со Змеей терпеть раз за разом поражения.

— Не молчи. Молчание - негласная форма согласия, — утробным хрипом самому уши закладывает.

Она надеется наказать своей молчанкой, но вполсилы и не утруждаясь, закачивает по венам тонны кубиков отборных болевых препаратов. Вот как тут не хрипеть в ярости, будучи наглухо ей раненым.

Каринка стоит, намахивая на лицо мраморную бледность. Придерживаю за плечи, не дозволяя себе вольности, встряхнуть, как следует, чтобы хоть малейший звук услышать.

— Я всё сказала. Добавить нечего, — выдыхается Каринка словесными клинками тыкать.

— Где же ты Змея моя, так врать училась, — дотошно в синеве её удивительных глаз, выискиваю очаг