Останусь пеплом на губах... - Анель Ромазова

Накидываюсь на выпяченный сосок. Каюсь, поддавшись грубому зверству, кусаю первозданную красоту слишком несдержанно. Запираю дыхание, сжигая сдержанность, не иначе как бензин в баке. Что-то тарахтит, но подсосать трезвое мышление неоткуда. Каринкин аромат и вкус сливочного пломбира с помесью пятой шанельки, растекается на языке одурманивающим веществом. Сжимаю тугие соски зубами, а вот натягиваю облегчённо и тут же спешу зализать свой портак.

Откровенный пиздец, даже в мирное время ощущать себя на ней как на войне. Потребности утрированные. Член едва пополам не лопается, накидавшись чумной крови по самый предел.

— Прости, милая, — хриплю и поднимаю голову. Кривлю лицо, разглядев смачный кровоподтёк над полушарием.

Готовлюсь отбивать возмутительный разнос, какая неласковая скотина ей в любовники досталась. Но где я, а где терпеть. Потребность с восхищением ебать красивую мою, подарившую луч света в тёмном царстве, превосходит, так сказать, порог терпимости. Я на такое действо, как такт и благородство не натаскан и не обучен. Гремучее голодное детство и херовые преподаватели отменно постарались. Расшаркиваний и церемоний не признаю́.

Секс между нами может, и грязный, зато помечен монументальным символом на букву Л, а это чувство фильтрует до прозрачности любые телодвижения. Им и оправдываю безобразный разъеб своей органики.

Встречаемся с Каринкой взглядами, перекрестив якобы две пары колющих и режущих шпаг. Скатываюсь на дно её зрачков, расплавленных в черные, золотые слитки. Коварный серотониновый туман сносит голову с плеч. Выпускаю наружу клыки, прихватывая задрожавшую нижнюю губу. Прикусываю чувствительную мякоть, оттягиваю с преследующим ощущением, что фрагмент памятный и заторможенный. Две секунды мотают как все десять, поэтому вполне успеваю посмаковать и втереть в десна бесподобный вкус.

Стройные щиколотки со слепками моих пальцев в процессе вынужденного удержания, Каринка скрепляет на поясницу. Бездумно и бесстыже растирает влажную щёлку там, где сопрягаемся ближе всего. К этому сосредоточению порочности тянет отнюдь не здоровым требованием.

Хотеть и возвращаться к ней, уверен, буду спустя сотку лет. Увековечусь бесплотным духом, но и тогда не отступлюсь от своей веры. Я клятый богохульник, но уже не атеист. Моя религия из новых и имя ей Карина.

Помирать на ней так, блять, с музыкой.

Переменчивая.

Из повергнутой богини в дьяволицу оборачивается, сверкнув глазищами.

Я ж её собой, как под скалой придавил и заставил задыхаться. Оборонительно царапает кривые рассечки вдоль хребта. Сперва оглаживает, примеряясь, как поглубже кожу распороть и забраться вовнутрь. После иссекает из моей глотки рваный хрипучий выдох.

— Рвёт тебя…на части, да? — едко формулирует, однако внятность смазывается.

Стискиваю этот извечно вздёрнутый подбородок, вылизывая голубую вену с концентратом змеиного яда. Удлиняю маршрут, подбираясь ко рту и, прежде чем себя вознаградить засосом губы в губы.

— Раздирает, Каринка, на британские флаги, но и тебе не легче, — дожидаюсь, что моя отъявленная лгунья фыркнет.

Предсказуемо запускает в меня паром своих афродизиаков, распыляя нейротоксин и возбуждение. Мозг -то парализует. Соображать нахуй не вперлось, когда заглатываю взволнованное дыхание и владею с хозяйской агрессией её ртом.

Кто бы ответил, какой в этом процессе толк. Напоминает акт вандализма. Взламываю с губ Каринки печать, погружая язык в её рот, накрывая себя и её непроницаемой сетью про́клятого желания, взять у Змеи всё. Вытянуть. Истребить. Взамен предложить себя.

Бери, блять, и не отказывайся.

Башка от объёма похоти чугунная, но разрази сейчас громом и подключи к вискам клеммы, пропуская несовместимые с выживанием разряды в миллион ампер. Даже тогда не упущу, как Каринка хватается и жмётся. Будто опорой для неё являюсь, во всех смыслах.

Мой ненасытный зверь принюхивается. Распознаёт лакомую затравку, что не всё потеряно. Блуждая по лабиринтам, вот так с нахрапа беру след.

Каринка вскрикивает. Тонко и протяжно встряхивается, пострадав контрастом температур. Освобождаю ненадолго, стащив с неё свою тушу, чтобы разглядывать с высоты полёта.

В комнате прохладно. Оптимальные двадцать пять градусов, а между нами, более двухсот наяривает температура. Змея мокрая, как и простыни под ней. Обессиленной смотрится, сгребая ладошками перекрученные комки постельного белья.

То ли брыкаться заебалась, то ли затаилась. Глаза, как у дикой пумы, свирепые, затмевают собой свет, поэтому свои я на секунду прикрываю, оживляя в ней прекрасного лебедя с двойственным порывом. Ебать, ебать, пока не захлебнётся своими же криками. Второе стремление