Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

Лицо Малика просияло, словно мальчишке предложили корону.

— Великолепная идея! Мы принесём вино. У меня есть чудесное бордо из Франции — выдержанное, мягкое, само совершенство. — Он картинно поцеловал кончики пальцев. — Тебе понравится.

— Звучит прекрасно, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Приходите завтра. Ровно в семь. Я велю повару приготовить пир, достойный королей. Поужинаем… и помечтаем о будущем.

Малик поднялся и сжал мою руку обеими ладонями — тёплыми, ничего не подозревающими.

— Вот увидишь, Бальтазар, — сияя, произнёс он. — Этот план сработает.

Я встретил его взгляд и улыбнулся. Широко. Лучезарно. Лживо.

— С нетерпением жду, — безмятежно ответил я.

Но в душе я уже перебирал способы, которыми убью их обоих.

Ровно в семь часов следующего вечера Малик и Лейла прибыли в поместье — с точностью до секунды, как и следовало ожидать.

Они выглядели безупречной парой, которой невозможно было не позавидовать.

На Малике был сшитый по фигуре чёрный шерстяной фрак с шёлковыми лацканами, такие же брюки и тёмно-синий шёлковый жилет, застёгнутый на изящные перламутровые пуговицы. Белоснежная рубашка и аккуратно завязанный шейный платок завершали образ, придавая ему безукоризненный аристократический вид. Рядом с ним Лейла излучала изящество в длинном сапфировом платье, лиф которого украшала затейливая вышивка серебряным бисером, вспыхивавшим при каждом её шаге. Чёрные как вороново крыло волосы были уложены в сложную высокую причёску, а мягкие локоны обрамляли её нежное лицо в форме сердечка.

Алина наблюдала за ней как ястреб, высматривающий полевую мышь, — и я едва не подавился от смеха.

Плавным жестом я передал их верхнюю одежду служанке и пригласил гостей пройти в парадную гостиную.

Комната была настоящим пиршеством для чувств — тщательно продуманная, изысканная и пропитанная богатством. Мебель из тёмного красного дерева гармонировала с мрачной элегантностью персидских ковров под нашими ногами. В углу у окна блестел рояль, его лакированная крышка ловила последние лучи заката. Широкие стеклянные окна обрамляли бархатные портьеры глубокого лесного зелёного оттенка, а над головами переливалась дроблёным светом люстра из гранёного хрусталя. В огромном величественном камине с треском полыхал огонь, а над ним висела позолоченная картина маслом с изображением конной охоты. Запах воска, горящих дров и чего-то более сладкого — возможно, ароматических масел — витал в воздухе словно воспоминание.

И всё это было заслугой Алины. Пока меня не было, она вложила всю себя в эту комнату — в каждую позолоченную раму, каждую отполированную поверхность, — превратив её в место, призванное впечатлять… и усыплять бдительность.

Когда мы собрались у стола и нам разлили напитки, мы с Алиной обменялись взглядами, в которых без единого слова промелькнули наши планы. Этот вечер был спектаклем, и сцена для него была подготовлена со смертоносной точностью.

Алина с отточенным обаянием повела Лейлу к камину и изящным жестом указала на одно из стёганых кресел.

— Мне бы очень хотелось узнать тебя получше, — сладко произнесла она, её голос сочился мёдом и шелковистой заинтересованностью. — Бальтазар столько мне о тебе рассказывал.

Мы с Маликом расположились в мягких креслах у камина — достаточно близко, чтобы слышать разговор женщин, но достаточно далеко, чтобы при желании вести свой.

Потягивая мадеру, я услышал, как Алина с непринуждённым восторгом произнесла:

— Я влюблена в твоё платье, Лейла. Ты просто обязана рассказать мне, кто его сшил.

Щёки Лейлы окрасились нежным румянцем от комплимента.

— Вообще-то, я сшила его сама, — скромно ответила она. — Я люблю возиться с иголкой и ниткой.

— Она скромничает, — вмешался Малик с гордой улыбкой. — Мой костюм тоже сшила она. Когда меня нет дома, она часто проводит дни за шитьём — для неё это превратилось в настоящее искусство.

Тепло в его взгляде могло бы заново разжечь камин.

— Как удивительно, — восторженно протянула Алина. — Боюсь, если бы я рискнула сама шить себе одежду, то выглядела бы как тряпичная кукла.

— Глупости, — весело возразила Лейла. — Шить может каждый! Я с удовольствием как-нибудь тебя научу, если захочешь.

— О, это было бы чудесно, — радостно ответила Алина. — Мы могли бы так весело проводить время вместе.

Мне пришлось спрятать смех за бокалом. Алина скорее отрежет себе пальцы на ногах, чем всерьёз возьмётся вдевать нитку в иголку. Она умела обращаться с обаянием как с клинком, а не с домашними принадлежностями.

Повернувшись к Малику, я завёл с ним непринуждённую беседу — парламентские инициативы, изменения во внешней политике, слухи с континента. Но половина моего внимания по-прежнему была прикована к женщинам у камина, чьи слова доносились сквозь потрескивание пламени.

Алина склонила голову набок, и её ухмылка изогнулась словно струйка дыма.

— Так расскажи мне, Лейла… что это я слышала о каких-то древних кинжалах? — Её тон был лёгким, сладким — слишком сладким. — Бальтазар поведал мне весьма занимательную историю. Реликвии. Искупление. Я просто умираю от желания услышать всё от тебя.

Взгляд Лейлы метнулся ко мне и тут же скользнул в сторону.

— Это… действительно захватывает, — тихо произнесла она. — Они гораздо больше, чем просто оружие. Они способны изменить саму природу тьмы, заставить голод замолчать. Даровать покой.

Алина наклонилась ближе и заговорщически прошептала:

— И что именно ты знаешь о тьме Бальтазара?

Глаза Лейлы блеснули. Она понизила голос.

— Малик рассказал мне достаточно. Твой возлюбленный — чудовище… или ты не знала?

Алина рассмеялась. Смех прозвучал странно — легко, мелодично, но в нём таилось что-то порочное, что-то дикое.

— О, я знаю, — сказала она. — И именно за это я его и люблю.

Я ощутил её ярость на другом конце комнаты словно приближение грозового фронта. Она всколыхнула воздух — едва заметно, но ощутимо, словно электрический разряд. Однако я не обратил на это внимания. Что бы она ни подозревала, она ничего от меня не узнает, если только я сам не решу ей рассказать.

Я снова повернулся к Малику, направляя наш разговор к политике и международным конфликтам. Мой тон оставался нейтральным, хотя обрывки разговора Алины и Лейлы скребли по нервам.

— Оба наших возлюбленных рождены из тьмы, — сказала Лейла с мягкой улыбкой. — Но я помогла Малику обуздать его желания. Теперь он убивает только тогда, когда вынужден, — и лишь тех, кто этого заслуживает.

Алина вздохнула. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание.

Вздох был полон пренебрежения, пропитан презрением.

Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал во рту металлический привкус крови. Правда заглушала слова Лейлы — она перекраивала его, ломала под себя, превращая в нечто покорное. Управляемое. Как Кора когда-то поступила с Матиасом. Тот же праведный яд. Та же