Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

в её камере, так туго стянув запястья и лодыжки, что она едва могла пошевелиться. Сбежать было невозможно. Несколько дней я подвергала её всем пыткам, какие только могла придумать, — плети со свистом рассекали воздух, раскалённые клейма шипели, соприкасаясь с плотью. Её крики отражались от сырых мрачных стен, складываясь в симфонию боли и отчаяния.

Но этого было недостаточно.

Её страдания не приносили мне того удовлетворения, на которое я рассчитывала. Мне была нужна не только её боль — я хотела пожрать её душу, распутать её разум нить за нитью.

Поэтому я сменила тактику.

Я нашёптывала ей на ухо ложь — что Малик бросил её, что никто за ней не придёт и что охрана снаружи никогда не позволит ей выйти на свободу, хотя никакой охраны у нас не было. Ей об этом знать не требовалось. Я подбрасывала ей жалкие крохи надежды, говорила, что, если она будет хорошей и послушной, её, возможно, отпустят… только для того, чтобы мгновение спустя с ледяной жестокостью отнять эту надежду.

Я чувствовала, как её решимость начинает слабеть. Непокорность слегка пошатнулась, но она по-прежнему отказывалась умолять. Не просила пощады. Не дала мне ничего — ни единого секрета о кинжалах. И от этого раздражала ещё сильнее.

После нескольких дней бесплодных пыток мы с Бальтазаром оказались в гостиной, оба измученные до предела каждый своим пленником.

— Как Малик? — спросила я, развалившись на бархатном диване и покачивая вино в бокале.

— Бесполезная трата времени, — прорычал Бальтазар, раздражённо отмахнувшись с горькой усмешкой. — Он не ломается. Но я ещё не закончил. У меня есть связи — люди, которые готовят снадобья, способные ослабить волю, заставить душу молить о смерти, лишь бы спастись от безумия. Я подумывал обратиться к ним.

Я выпрямилась, заинтересовавшись.

— Или, — произнесла я, — мы пойдём другим путём. Когда-то я знала одного мужчину — Рауля Косту. Итальянского аптекаря из далёкого прошлого. Его семья поколениями совершенствовала искусство создания ядов. Не просто тех, что убивают, — они создают вещества, способные расплавить разум, обнажить воспоминания, истерзать душу. Если я отправлюсь во времени в эпоху Рауля, то смогу вернуться с чем-нибудь… изысканным.

Лицо Бальтазара побагровело от ярости.

— Нет! — взревел он, и его голос раскатом грома прокатился по каменной комнате, отразился от стен и поглотил тишину. — Я знаю Косту. Он грёбаный Охотник за временем. Я запрещаю. Ты никуда не пойдёшь.

Он медленно и угрожающе двинулся ко мне — его громадная фигура отбрасывала на меня длинную тень, словно разгневанный бог готовился нанести удар.

— Все вокруг только и делают, что шепчутся об этих Охотниках за временем, — огрызнулась я, топнув ногой. — Кто они, блядь, такие и почему все до усрачки их боятся?

— Они представляют для тебя угрозу, Алина, — сказал он. — Они убьют тебя, как только узнают, кто ты. Ты Рождённая временем. В их глазах этого достаточно, чтобы сделать тебя мишенью.

Я не мигая уставилась на него.

— Но почему ты их боишься, Бальтазар?

Его глаза сузились до щёлок.

— Просто, блядь, дай мне самому разобраться с моими людьми, — прорычал он. — С Маликом я разберусь по-своему.

Сердце бешено колотилось в груди, напряжение между нами стало густым и удушающим. Кожа покрылась испариной, но я отказывалась отступать. Вместо этого я плавно приблизилась к нему, покачивая бёдрами и скрывая раздражение за соблазнительностью.

— Бальтазар, дорогой мой… — промурлыкала я медовым голосом, скользя ладонями по его груди и любовно обводя пальцами рельеф мышц. Руки опустились ниже, дразня край пояса его брюк, задерживаясь там, где уже чувствовались жар и желание.

Он зарычал, оттолкнул мои руки и развернулся, собираясь уйти.

— Послушай, — огрызнулась я, схватив его за руку. — Твои пытки не работают. Малик не ломается. Яд, которым ты его травишь, слишком слабый. А яд Косты — смертельный, не оставляет следов, разрушает изнутри. Это единственное, что может сработать.

Бальтазар обернулся с диким оскалом.

— Даже не смей пытаться меня превзойти, — прошипел он, и в его глазах полыхало предостережение. — Я сам с этим разберусь. А ты просто продолжай пытать Лейлу.

Его глаза пылали яростью, когда он оттолкнул меня в сторону и стремительно направился в подземелье.

Через несколько мгновений он, тяжело топая, вернулся наверх, его лицо превратилось в маску едва сдерживаемой ярости.

— Малик не ослабел. Ни капли, — прошипел Бальтазар. — Он слишком силён.

— Потому что твой яд — жалкое дерьмо, — огрызнулась я. — Он и близко недостаточно сильный.

Мы сорвались на крик, швыряя друг в друга накопившиеся претензии словно оружие. Воздух между нами трещал от ярости.

— Тогда сам отправляйся к Раулю! — закричала я. — Сам добудь яд!

Лицо Бальтазара побагровело. Он взревел так оглушительно, что рёв громом прокатился по подземелью, словно собираясь расколоть каменные стены.

— Нет! — проревел он, с такой силой ударив кулаком в стену, что по камню поползли трещины. — Ты останешься здесь. Я найду яд в другом месте.

Несколько дней мы подвергали Малика и Лейлу самым страшным мучениям, какие только мог породить наш разум, но они всё равно держались. Что бы мы ни делали — как бы ни изощрялись с их болью, — они не ломались. Казалось, их связывала безмолвная клятва, невысказанная и нерушимая, даже когда они сидели запертыми в разных камерах, не имея возможности ни видеть, ни слышать друг друга.

Кипевшая во мне ярость стала невыносимой. Мне нужны были клинки. Я должна была заполучить их. Одна лишь мысль о том, что Лейла выживет, что Малик продолжит бросать нам вызов, пробуждала в моей крови нечто чудовищное.

Бальтазар прошёл мимо меня, крепко сжимая рукоять клинка.

— Я отправляюсь за кинжалами Солнца и Луны, — произнёс он холодным, не терпящим возражений голосом.

Я стиснула кулаки.

— Тогда я иду с тобой!

Мой голос эхом разнёсся по каменной комнате, резко бросая вызов его приказу. Но Бальтазар даже не дрогнул.

— Ты останешься здесь, — произнёс он со сталью во взгляде. — Присмотри за пленниками.

И вот так просто он запер меня в моей комнате.

В ночь полнолуния.

Одну.

В ярости.

Я кричала, пока не сорвала голос.

Я была вне себя от бешенства.

Спустя несколько часов мне наконец удалось вскрыть замок на двери спальни. Я вылетела в коридор, кожа пылала от ярости, сердце бешено колотилось в предвкушении мести. От одной мысли о том, что будет дальше, дыхание участилось — каждый крик, который я вырву из глотки Лейлы, будет звучать словно гимн. Каждый следующий удар окажется страшнее предыдущего.

Мой смех отскакивал от каменных стен, когда я со скрипом распахнула тяжёлую дверь её камеры. Она лежала там, грязная