Не твоя жертва - Виктория Кузьмина

Он не договорил, но смысл висел в воздухе, леденящий и неоспоримый.

Лена обхватила себя за плечи, вдруг почувствовав ледяной холод, несмотря на тепло в палате. Она посмотрела на Армана и увидела в его глазах то же самое осознание, смешанное с яростью и беспомощностью.

Он знал. Марфа говорила. Но чтобы настолько...

Чтобы "катастрофически малы…"

Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Ее рука инстинктивно легла на живот.

Мои малыши... они умрут? Умру я? Из-за этого?

Арман выпрямился, его лицо стало каменной маской решимости, скрывающей внутреннюю бурю.

— И ты, зная это, хотел его убить? — тихо спросила Лена.

— Я думал, что он уже пометил тебя, и щенки успели напитаться его энергией. Этого времени бы хватило, чтобы ты доносила их на своих силах. Но этот пёс...

— Прекратите! Я найду лучших врачей. Человеческих, оборотней. Всех. Мы справимся. Без метки, — голос звучал твердо, но в глубине глаз читалась тень сомнения.

Найду ли? Успею ли?

Борислав Святозарович фыркнул, звук был полон глубочайшего скепсиса. Он посмотрел на Лену, потом на Армана, его взгляд скользнул к кровати. И вдруг его лицо изменилось. Ярость и осуждение куда-то испарились, сменившись странной, почти практичной решимостью. Он вздохнул, как человек, принимающий неприятное, но необходимое решение.

— Хочешь, я его вырублю? — спросил он Лену, его голос внезапно стал удивительно спокойным, почти бытовым. — Аккуратно. Без лишних повреждений. Сделаем все по-тихому. Один укольчик возбудителя. Уложим. И ты поставишь на нем метку. Пока он без сознания. Быстро, четко. Потом очухается — дело сделано.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже вентиляция замерла. Лена застыла с открытым ртом, глаза ее стали огромными.

Что?!

Арман просто остолбенел, уставившись на медведя, как на инопланетянина.

Он это серьезно?! Предлагает нокаутировать меня, чтобы Лена меня пометила, пока я в отключке?!

Денис, все это время молча стоявший у двери, едва слышно ахнул и прикрыл рот рукой. Его взгляд метнулся к Лене, потом к Арману, полный немого вопроса: "Вы слышите то же, что и я?"

Первым нашелся Арман. Он резко встряхнул головой, как бы отгоняя нелепый сон.

— Ты не можешь говорить это серьезно! — вырвалось у него, голос сорвался на полушепот-полурык.

Борислав Святозарович повернулся к нему. На его лице не было и тени шутки. Только холодная, медвежья практичность и каменная уверенность в своей правоте. Он оскалился, обнажив нечеловечески белые и крепкие зубы. В его глазах вспыхнул знакомый желтый огонь — огонь хищника, знающего свою силу.

— Да неужели ты сомневаешься во мне, щенок? — прорычал он тихо, и в этом тихом рыке не было ни капли сомнения. Только обещание. Обещание выполнить предложение быстро, эффективно и без лишних разговоров. Он слегка согнул колени, его массивные плечи напряглись, готовые к броску. Вопрос висел в воздухе, натянутый как струна: согласится ли Лена на этот безумный, дикий, но потенциально спасительный план своего отца-медведя?

54 Можно

Тяжелая дверь палаты захлопнулась за Бориславом Святозаровичем, оставив за собой гулкую наэлектризованную тишину.

— Лена... Он просто пошутил, — его голос звучал хрипло, непривычно тихо. Он боялся даже дышать громко, чтобы не спугнуть ее хрупкое равновесие.

Она не ответила. Просто медленно, как в трансе, повернулась к кровати, легла на бок, лицом к стене, и натянула одеяло до подбородка. Тело ее сжалось в комок. Через несколько минут дыхание стало глубже, ровнее, но неестественно тяжелым — сон захватил ее мгновенно, как защитная кома от невыносимой реальности.

Денис, все это время прижавшийся к стене, словно пытаясь стать ее частью, выдохнул.

— Я посижу в коридоре? — прошептал он, бросая жалкий взгляд на Армана. — На всякий случай. Если что... позовешь.

Арман лишь кивнул, не отрывая взгляда от сжавшейся фигуры Лены. Он опустился в кресло у окна, откинув голову на жесткую спинку. Адреналин от схватки с медведем и последующего шока от его дикого предложения медленно отступал, оставляя за собой пустоту и чудовищную усталость. Веки налились свинцом. Сознание поплыло.

Метка... Она нужна ей, как воздух. Как кровь. А я... Я не могу заставить ее. Не смею даже просить. После всего...

Мысли путались, сливаясь с накатывающими образами. Он видел ее не в больничной пижаме, а в том тонком платье из сна в избе Марфы. Видел, как оно сползает с ее плеч, обнажая кожу, горячую и бархатистую под его ладонями. Видел ее глаза не испуганные, а темные, глубокие, полные... нет, не страха — желания. Ее губы, приоткрытые в тихом стоне, когда его пальцы скользнули ниже, к тому месту, где пульсировала жаром, влагой ее суть. Он чувствовал ее вкус на своем языке, сладкий и соленый одновременно, опьяняющий. Слышал ее прерывистое дыхание, переходящее в крик, когда волна накрывала ее. А затем резкую, животную потребность вонзить в нее клыки, пометить, сделать своей окончательно и бесповоротно.

Арман резко дернулся всем телом, как от удара током, и открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Он сидел в кресле, в той же больничной палате. Но атмосфера была иной. Воздух стал густым, тягучим, пропитанным знакомым, сводящим с ума ароматом — чистым возбуждением, смешанным со страхом и стыдом. Сильным, почти осязаемым.

Он повернул голову. Лена сидела на кровати. Не лежала, а именно сидела, поджав колени. Больничная рубашка была расстегнута на одну пуговицу у горла, обнажая начало алой метки. Ее лицо пылало ярким румянцем, доходящим до корней волос и спускающимся на шею. Глаза, огромные и темные, были прикованы к нему. В них читалась буря: панический стыд, растерянность, и... немой вопрос. Немая мольба. Губы ее дрожали.

— Арман... — ее голос был хриплым шепотом, едва слышным. Она сглотнула, пытаясь собраться. — Я... Мне... — замолчала, не в силах подобрать слова. Ее рука непроизвольно легла низко на живот, потом скользнула чуть ниже, между бедер, и сжалась в кулак на тонкой ткани пижамных штанов. — Там... — она выдохнула, сжимая веки, не в силах выдержать его взгляд. — Мне так жарко... Там… пульсирует. Я не могу... Это невыносимо. С тех пор... как отец ушел. Как будто... горит.

Он понял. Слишком хорошо понял. Это был отзвук его сна? Эхо их неразрывной связи, обостренной стрессом и близостью? Или просто ее тело, измученное страхом и беременностью, взбунтовалось? Неважно. Важно было то, что он видел: ее муку. Ее невозможность справиться с этим одной. И немой крик о помощи в ее глазах.

Она просит. Не словами, но всем своим видом. Боги... — мысль пронеслась,