Не твоя жертва - Виктория Кузьмина

Он поднялся, покрывая ее тело своим, ощущая всем весом ее теплоту, ее податливость. Их глаза встретились. В ее взгляде не было страха, только темная, бездонная глубина желания и немой вопрос. Он приподнял бедра, позиционируясь. Вход был влажным, готовым, но узким. Он вошел медленно, с бесконечной осторожностью миллиметр за миллиметром, давая ей привыкнуть, вглядываясь в ее лицо.

— Больно? — его голос был хриплым от напряжения.

Она покачала головой, губы ее дрожали.

— Нет… Просто… много. Полно. Так странно… хорошо… — она обвила его ногами, притягивая глубже. — Двигайся… Пожалуйста…

Это все, что ему было нужно. Он начал двигаться. Не резко, не грубо, а глубокими, размеренными толчками, входя в нее до конца, чувствуя, как ее тело обволакивает его, принимает, сжимается в ответ. Каждое движение было молитвой, каждое прикосновение — клятвой. Он целовал ее шею, мочки ушей, шептал что-то бессвязное на своем языке — слова нежности, обожания, благодарности. Она отвечала стонами, его именем, сжимая его сильнее ногами и руками. Мир сузился до точки их соединения, до жара их тел, до синхронного биения сердец.

Волна нарастала внутри них обоих, неудержимая, всесокрушающая. Арман чувствовал, как его тело напрягается до предела, как спазмы удовольствия начинают сотрясать его основу. Лена закинула голову назад, крича в подушку, ее тело выгнулось, сжимая его внутри с невероятной силой. Она была на краю.

И вдруг сквозь туман наслаждения ее глаза открылись. Темные, полные не только страсти, но и внезапной, ясной решимости. Ее руки впились в его спину.

— Куда?! — выдохнула она, голос прерывистый, но четкий. — Арман… куда поставить?! Сейчас… я чувствую… могу!

Метка! Сейчас! — мысль пронзила его, как молния.

Он не колебался ни секунды. Его губы прижались к ее уху, дыхание горячее и прерывистое.

— Шея… — прохрипел он. — Пожалуйста… Рядом с моей… на твоей… симметрично…

Пусть все видят. Пусть знают, чей я.

Ее ответом был тихий согласный стон. Она приподняла голову, ее губы нашли его шею, чуть ниже линии челюсти. Место, где пульсировала жила. Не колеблясь, не боясь, движимая инстинктом и нахлынувшей волной экстаза, она вонзила в его кожу зубы. Нежно, но достаточно глубоко, чтобы пробить кожу.

Боль была острой, сладкой, невероятно эротичной. Но это было ничто по сравнению с тем, что случилось дальше. Арман ощутил не просто укус. Он почувствовал, как ее воля, ее суть, ее принятие вливаются в него через эту точку, словно раскаленный металл. Это было не насилие, не обладание — это был дар. Признание. Соединение. Он зарычал, низко и глубоко, и его собственный оргазм накрыл его с такой силой, что мир померк. Он чувствовал, как ее тело бьется в конвульсиях под ним, слышал ее сдавленный крик, сливающийся с его рыком. Они падали вместе в бездну, сплетенные, единые, помеченные друг другом навсегда.

Они лежали, запыхавшиеся, в луже пота и дрожи. Арман не отпускал ее, тяжело дыша ей в волосы, чувствуя, как его сердце колотится о ее ребра. Его рука лежала на ее животе, и на этот раз не было страха, что она оттолкнет ее. Была только… принадлежность. Мир.

Лена первой пришла в себя. Она медленно подняла руку, коснулась его шеи там, где остались следы ее зубов. Кожа вокруг двух маленьких ранок уже не была просто красной. Под ней, как живой чернильный рисунок, проявлялся узор. Тонкие, изящные алые линии расходились от точек укуса, сплетаясь в тот самый причудливый цветок, точную копию того, что украшал ее собственную шею. Он был меньше, но не менее ярок, пульсируя слабым внутренним светом, отзываясь на ее прикосновение.

— Оно… — прошептала она, глаза округлились от изумления. — Точно такое же, как у меня. Цветок… — ее палец осторожно проследил контур только что родившейся метки. — Это… красиво.

Арман повернул голову, пытаясь увидеть, но мог только почувствовать — легкое жжение, пульсацию и невероятное чувство завершенности, покоя, которое разливалось из той точки по всему телу.

Она поставила метку. Добровольно. Своей волей. Я… ее. Окончательно. Бесповоротно.

Глубокое животное удовлетворение смешалось с нежностью, захлестнув его.

— Это ты, — прошептал он, целуя ее висок. — Твоя часть. Во мне. Всегда.

Он осторожно перевернулся на бок, не выпуская ее из объятий, и теперь его рука свободно легла на ее округлившийся живот. Никакого напряжения, никакого отторжения. Ее рука накрыла его сверху, их пальцы сплелись. Он чувствовал под ладонью не просто плоть — он чувствовал жизнь. Две крошечные жизни, теперь защищенные полнотой связью их родителей. И тепло. Тепло спокойствия, доверия, и той странной, хрупкой надежды, что, возможно, все будет хорошо.

— Спи, Птичка, — прошептал он ей в волосы, гладя рукой по животу большими успокаивающими кругами. — Я здесь. Мы вместе. Все будет хорошо.

Лена не ответила. Она лишь крепче прижалась к нему, ее дыхание уже выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Усталость, стресс и нахлынувшие эмоции взяли свое. Но перед тем, как сон окончательно забрал ее, губы тронула едва уловимая улыбка. Улыбка обретенного мира. Улыбка, в которой не было страха. Впервые за долгое время.

56 Шок

Первым ощущением было тепло. Твердое, надежное тепло вдоль всей спины. Рука, тяжелая и обладающая, лежала на животе, пальцы слегка сжимали округлость даже во сне. Лена погружалась в это чувство защищенности, как в теплую ванну, пока сознание не начало просачиваться сквозь сонную дымку. Затем она почувствовала взгляд. Не один. Два. Пристальные, неотрывные. Не враждебные, но... оценивающие. Наблюдающие.

Кто?..

Мысль пронеслась, заставив сердце екнуть. Она невольно замерла, не открывая глаз, пытаясь уловить звуки. Тишина. Густая, звенящая тишина палаты, нарушаемая только ее собственным дыханием и ровным дыханием Армана у нее за спиной. Но ощущение чужих глаз не исчезало. Оно висело в воздухе, как напряжение перед грозой.

Арман зашевелился первым. Его рука на ее животе непроизвольно сжалась сильнее, защищая, прежде чем он полностью проснулся. Его тело напряглось, мгновенно переходя от сна к боевой готовности. Он почувствовал присутствие. Чужое. Враждебное? Нет. Знакомое. Но нежеланное здесь и сейчас.

Он резко приподнялся на локте, поворачивая голову. И замер. На двух стульях, придвинутых к стене напротив кровати, сидели двое. Борислав Святозарович Богров, отец Лены, сидел прямо, как монолит, его руки сложены на коленях, лицо — каменная маска, но глаза были прикованы к ним, к кровати, с невозмутимым, почти клиническим интересом. Рядом, выглядевший смертельно усталым с воспаленными от недосыпа глазами и глубокими тенями на лице сидел Егор.