Прости меня, отец - Эрика Джейден

стальные стеллажи с оружием, сверкающим, как старые друзья, ожидающие боя. Словно по команде, все мужчины направились к стеллажам, хватаясь за оружие, которое казалось продолжением их собственной ярости. Это были не просто солдаты, это были братья, готовые сражаться, готовые мстить.

Нико двигался быстро, его взгляд был сосредоточен. Он перекинул через плечо спортивную сумку и начал складывать в неё вещи, ловко орудуя руками, как будто делал это уже тысячу раз. На его губах играла улыбка, которую могли вызвать у него только война или хаос. Он был похож на ребёнка, которого отпустили в магазин сладостей, только вместо сладостей у него были патроны.

Я потянулся за «Benelli M4 Super 90», надёжным, брутальным, моим, а затем за своим любимым «Глоком 34». Плавный, смертоносный, эффективный.

Не говоря ни слова, я бросил Нико несколько магазинов. Сегодня не до дипломатии. Сегодня нужно было донести сообщение, громко и чётко.

Когда я проверил патронник, перед моим мысленным взором возникло лицо Камиллы — нежное, яростное, неприступное. Это заставило меня задуматься. Теперь она была под моей защитой — моя ответственность, мой якорь в мире, который никогда не переставал кровоточить. Я больше не мог бросаться в бой, не думая о ней.

Я убрал «Глок 34» в кобуру на пояснице, и холодная сталь успокоила меня. На плече у меня тяжело висело ружьё «Benelli» — жестокое напоминание о буре, в которую мы вступали.

Я позвоню ей из внедорожника.

В конце концов к нам присоединился мой отец — одетый в скафандр и молчаливый, но готовый к бою. Арни протянул ему свой «Heckler & Koch P30L», и тот, не говоря ни слова, сунул его в кобуру на бедре.

Я должен был отдать ему должное, он мог медлить, когда дело доходило до войны, но как только линия была подведена, он знал, как вести за собой.

— Давайте двигаться, — сказал он резким и твердым голосом.

Мы без колебаний последовали за ним. Я забралась во внедорожник вместе с Роберто и отцом. Мы направлялись в поместье Фредерика — оно было недалеко, но чем ближе мы подъезжали, тем тяжелее становилось на душе. Пока под нами урчал двигатель, я достал телефон и позвонил Камилле. Мне нужно было услышать её голос, пока всё не изменилось.

— Всё в порядке? — спросила она тихим голосом, в котором слышалось беспокойство, которое она явно не хотела, чтобы я слышал.

— Она ранена, моя сестра, но она выживет, — сказал я ровным, спокойным голосом. Сейчас нет смысла вываливать на неё всю правду.

— Мне так жаль, Альфонсо. Что случилось?

— Несчастный случай. — Ложь, чистая и простая, потому что правда только напугала бы её.

— Передай ей, что я её люблю.

— Передам. — Я выдохнул через нос и посмотрел в окно на размытые огни уличных фонарей. — Я, наверное, вернусь поздно вечером.

— Тебе не нужно торопиться. Я буду в порядке.

Я почти улыбнулся.

— Ненавижу так долго быть вдали от тебя. — Мне было всё равно, кто нас слышит. Правда не спрашивает разрешения.

— Ах, так ты скучаешь по мне, но не любишь меня? — её поддразнивание пронзило тяжесть в моей груди, как тёплый нож.

Я вдохнул. Она и представить себе не могла, как легко ей удалось утихомирить бурю.

— Не смей играть с моими игрушками, — пробормотал я.

Она озорно рассмеялась.

— Вечно ты всё портишь.

Звонок прервался, и улыбка исчезла с моих губ. Возможно, я слышу её голос в последний раз, но это не точно. Никогда не знаешь наверняка.

Я быстро набрал сообщение, простое, но искреннее, а затем убрал телефон в карман как раз в тот момент, когда из-за поворота показалось поместье Фредерика.

Атмосфера стала напряжённой.

Игра началась лицом к лицу.

МАЛЕНЬКАЯ БЕГЛЯНКА

Я была потрясена, узнав, что Фиона попала в аварию. Эта женщина была занозой в моей заднице и полной противоположностью своим братьям в том, что касалось моего отношения к ней, но никто не заслуживает того, чтобы быть так близко к смерти.

Я всё ещё держала в руках телефон, когда на экране появилось сообщение. Всего два слова:

Ti Amo.

Мои губы изогнулись, прежде чем я успела их остановить. Все знают, что значит Ti Amo. (Прим. пер.: Люблю тебя).

Не нужно знать ни слова по-итальянски, чтобы почувствовать его силу.

Он говорил серьёзно? Или просто сказал это, потому что я поддразнила его раньше?

Это не имело значения. От этих двух коротких слов у меня в груди разлилось тепло, как от восходящего солнца. Три месяца назад он был для меня незнакомцем. Теперь я не могла представить свою жизнь без него.

Он не вернулся домой. Я была уже большой девочкой и могла прекрасно позаботиться о себе. Сегодня также был первый день моих занятий по рисованию. Последние две недели я отмечала его в календаре. Утром я написала Альфонсо. Он был не очень разговорчив, но я знала, что он занят. Около одиннадцати мне пришло сообщение:

Наслаждайся своим уроком рисования.

Это вызвало у меня улыбку, пока я готовилась к своим послеобеденным делам. Около двенадцати я отправилась на своё первое занятие по рисованию. Это было то, чем я хотела заниматься. Альфонсо сказал, что мне нужно хобби, помимо того, чтобы трахаться с ним.

На самом деле он нашёл их и записал меня.

Я попрощалась с мамой Нико и села в одну из маленьких машин.

Я всё ещё путалась с рулём, расположенным справа. Это была одна из европейских причуд, и она не давала мне покоя, напоминая о том, что всё здесь кажется чужим. Даже мельчайшие детали казались неправильными: уличные знаки, звуки, запах воздуха. А ещё был он. Мой муж. Человек, которого я знала так долго, но в последнее время он стал другим. Мы оба изменились. Перемены в наших отношениях, тихие изменения означали, что мы больше не просто два человека, связанные соглашением. Происходило что-то ещё, и я пока не могла понять, что именно.

Я едва успела и долго извинялась за опоздание. Преподаватель кивнул, и я села за единственный свободный мольберт, поставила сумку и оглядела своё рабочее место, заставленное тюбиками с акварелью, кувшинами с водой и кистями разных форм.

— Меня зовут Лоренцо Манкузи, и сегодня я буду вашим преподавателем.

Он говорил о площади и солнечном свете как художник.

Солнце освещало булыжную мостовую площади, а старинные здания вокруг нас купались в тёплом свете позднего утра. В этом месте было что-то священное. Звуки разговоров и звон чашек в кафе смешивались с