Нарисованные друг для друга - Джулиана Смит

— Ты был. — Я откидываюсь, тут же поправляюсь: — Есть.

Он качает головой.

— Ты для меня не просто первая. Ты — единственная.

Я поднимаю руку, приглаживаю волосы, натягиваю один локон, а его глаза следят за этим движением, зрачки расширяются.

— Так, когда я написала Седрику вчера ночью, что мне нравится с ним работать и что я буду по нему скучать…

— Это порвало последнюю ниточку контроля, что у меня была.

— О.

— Ты в порядке?

Я киваю — дрожа, неуверенно и безумно увлеченная этим мужчиной.

— Скажи, что ты думаешь.

— Я думаю, что ты любишь меня. Может, так же, как я тебя.

Из его груди вырывается рваный вдох, и я чувствую его в своей крови.

— Давай честно, мы оба знаем, что больше.

Улыбка растягивает мои губы. Я очень, очень в этом сомневаюсь.

— Ты сегодня ушел со своей дневной работы.

— Ушел.

— Что собираешься делать со всем этим свободным временем?

— Надеялся, что одна художница позволит перенести свои книжные клубы на ежедневные. И, может, почитать чуть меньше про вампиров и побольше про динозавров.

— Мне это нравится.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я задерживаю дыхание прямо перед тем, как наши губы соприкасаются.

— Помнишь ту книгу, где иллюстратор детских книг и автор влюбляются?

— Помню.

— А помнишь, что они делают потом?

— Нет, — он улыбается. — Придется тебе напомнить.

Я с радостью напоминаю, поднимаюсь на цыпочки и мягко, медленно целую его в губы.

У Флетчера Хардинга не было никаких других целей на будущее, кроме одной — сделать всё возможное, чтобы Флора Андерсон всегда была его частью.

Глава 35

Слово дня: Redamancy (лат. любить в ответ)

Определение: любовь, даруемая в ответ тому, кто любит тебя; чувство, которое возвращается в полной мере.

— Можешь просто подыграть нам?

— Я не совсем понимаю, что именно…

— Моя девушка хочет, чтобы мы поругались из-за этого маффина. Так что вынеси всё, что осталось, дай ей притвориться, что она за это заплатит, а когда я выскочу с ним на улицу, просто стой и ничего не делай.

— Обычно мы не занимаемся подобным для наших клиентов.

— Это очень важный день.

Я киваю.

— Настоящий праздник, если подумать.

Наш бариста Эллиот переводит взгляд с Флетчера на меня и, тяжело вздохнув, всё же достаёт оставшиеся маффины, пока я возбуждённо показываю на тот, который выбрала первым.

— Вон тот, пожалуйста, сэр.

Он идёт нам навстречу: даёт Флетчеру заплатить, и когда мы выходим, держась за руки, я слышу за спиной: «Что это было?», «Не знаю, по-моему, какой-то странный фетиш».

Флетчер и я смеёмся всю дорогу до нашей скамейки в Проспект-парке.

Трудно поверить, что ровно год назад мы были здесь — я фыркала и кипела от злости, а он, совершенно спокойный, был готов сражаться до конца за наш завтрак. Что прошлой осенью в мою жизнь пришло всё самое лучшее. Интересно, что принесёт этот сезон?

Рождество, конечно, было потрясающим. Мне действительно понравилось рассматривать огни вместе с ним. Мы даже поехали за настоящей ёлкой на ферму за два часа пути отсюда. Флетчер помогал рабочему поднимать её на крышу машины, и этот кадр — он в фланелевой рубашке, с перекатывающимися мускулами, я храню в памяти как драгоценность.

Весной мы часто гуляли по саду на 91-й улице, проходили мимо львиных зевов и ромашек, а потом лежали на траве и считали, на каких животных похожи облака над нами.

Лето прошло в разъездах между Нью-Йорком и Мэном. Я хотела, чтобы Флетчер почувствовал, что такое лето в Виспер-Бей. Спойлер: он в восторге и теперь хочет поехать туда на День благодарения.

Мы садимся на нашу любимую скамейку, откуда открывается идеальный вид на городской горизонт. Он берёт пластиковый нож, чтобы разрезать маффин пополам, но я останавливаю его руку.

— Это не так, как тогда.

— Флора, любовь моя, — Флетчер смотрит на меня с притворным укором. — У меня же нет линейки, чтобы всё точно отмерить.

— Ладно, ладно, давай сюда. — Я забираю маффин у него из рук и плюхаюсь к нему на колени. Его пальцы скользят по моей талии и прижимают меня крепче. Наше любимое положение для чтения.

Я мастерски разрезаю маффин и думаю о том, каким был этот год для нас.

Слоан тоже переехала к нам. Я не была уверена, как всё сложится, потому что мы с Флетчером только что признались друг другу в любви, и вот уже теснимся втроём в одной квартире. Но он ясно дал понять, что хочет только одного, чтобы мы обе чувствовали себя дома. И теперь, когда мои пледы лежат на его диване, наши книги стоят вместе на полках, а Слоан заняла половину моего шкафа, мне кажется, что слово «дом» никогда раньше не имело такого настоящего смысла.

Слоан взяла на себя мою работу в «Уголках и закоулках», когда у меня стало столько заказов, что я смогла «уйти на пенсию», в условном смысле слова. Теперь мы с Флетчером работаем из дома, целыми днями за нашим обеденным столом. Он пишет, а я рисую. И когда мы оба поднимаем глаза от экранов и обмениваемся лукавыми взглядами… ну, скажем так, по ходу дня у нас возникает немало приятных отвлекающих факторов.

Да, Флетчер всё ещё пишет художественную прозу, хотя и оставил позади прошлое под именем Седрик Брукс. Теперь он выпускает книги под своим именем — никакой анонимности. «Потертая нить», конечно, взлетела в популярности, как только люди узнали, что это последняя работа Седрика, попавшая на полки. Она до сих пор не покидает топ-10 бестселлеров New York Times. И хотя это могло бы принести Флетчеру огромные гонорары, он посвятил книгу Райану и решил, что все его личные доходы от продаж пойдут в Институт исследований рака простаты. Думаю, в тот момент я влюбилась в него заново.

Моя единственная претензия, он никогда не даёт мне прочитать то, что пишет. Говорит, что это секрет, пока финальная версия не окажется у меня в руках. Это превратилось в игру: я пытаюсь угадать тему, а он только смеётся и качает головой. Я уже предположила, что это либо подростковая научная фантастика, либо роман о шахматистах, либо история революционного восстания для младших школьников, но явно промахиваюсь, потому что он лишь ухмыляется. Я даже пыталась подглядывать через его плечо, когда он набрасывает заметки, но он молниеносно их скрывает, не позволяя увидеть ни слова.

Мне нравится, что мы никогда не делаем вид, будто