Амуртэя. Эпос любовных происшествий - Инна Федералова

class="p1">Вода в купальне была почти горячей — ровно такой, чтобы кожа чуть покалывала, а мысли становились тягучими, как мед. Я опустилась в нее медленно, позволяя теплу обнимать тело, словно второе одеяло.

На краю мраморного бортика — раскрытая книга. «Венера в мехах». Страницы чуть загнулись от влажности воздуха, но я не спешила их разглаживать. Читала не глазами — ощущала строки кожей.

«Страсть — это боль, превращенная в наслаждение».

Я усмехнулась. Как точно. Как… знакомо.

В комнате пахло сандалом и влажной каменной кладкой. За окном — ни звука. Амуртэя спала, укрытая ночным туманом. Только изредка доносилось далекое журчание фонтанов — будто кто-то перелистывал страницы невидимой книги.

Я провела ладонью по воде, наблюдая, как расходятся круги. В отражении — размытый силуэт: я, но другая. Не Регентша. Не испытательница. Просто женщина, которая только что пережила.

Пальцы сами потянулись к шее — там, где остались едва заметные следы жестких прикосновений. Провела по ним кончиками пальцев: сначала легкое жжение, потом — тепло. Как память о огне, который уже погас, но оставил в костях свой отсвет.

На низком столике у окна — граммофон. Я завела его еще до купания, не выбирая пластинку. Теперь из рупора лилась музыка — что-то барочное, медленное, с протяжными скрипками. Не для танца. Для слушания.

Звуки переплетались с каплями, стекающими по стенам. Я закрыла глаза и позволила мелодии вести меня: вниз, к тяжести в животе — там, где еще пульсировало воспоминание о его ритме

Я вновь взяла книгу, провела пальцем по строке: «Подчинение — это не слабость. Это выбор».

— Выбор, — повторила я вслух. Голос прозвучал непривычно низко, будто принадлежал кому-то другому.

Дамиан не сломал меня. Он просто показал дверь — ту, которую я сама боялась открыть. А теперь, выйдя оттуда, я чувствовала не опустошение, а… насыщенность. Как будто тело запомнило что-то важное, что разум еще не успел перевести в слова.

Вода начала остывать. Я потянулась за шелковым полотенцем, брошенным на скамью. Обвила его вокруг плеч, но не встала. Еще минута. Еще один аккорд скрипки.

Когда музыка закончилась, я поднялась. Капли стекали по спине, оставляя холодные следы. В зеркале — мое новое отражение.

…

[Вееро. Взгляд хранителя]

Когда Элисса вошла в Амуртэю, она была незаметной. Но стены места выбрали ее, почувствовали потенциал. И началось преображение.

Я, хранитель границ, вижу следы процесса: сначала мерцание вокруг силуэта, потом мягкость в походке, затем огонь в волосах. Амуртэя лепит образ, как скульптор.

Кожа стала фарфоровой, с теплым подтоном и легким румянцем — не болезнь, а знак избранности. Глаза обрели глубину: темная основа, янтарные вкрапления — теперь они не просто видят, а проникают. Губы сохранили форму, но заиграли влажным сиянием — словно Амуртэя навсегда запечатлела с ней собственный поцелуй. Волосы вспыхнули малиново-медным огнем, будто вплетены нити цветного стекла — свечение изнутри.

Осанка обрела достоинство: каждый шаг — танец на грани равновесия.

Элисса стоит перед зеркалом, обернутая в шелковое полотенце. Капли стекают по спине. Она снова касается шеи, где еще пульсирует память о прикосновениях Дамиана, проводит рукой по огненным волосам, вглядывается в чужие завораживающие глаза.

В ее движениях новая уверенность. Знание о силе, пришедшее через боль и наслаждение.

Ее облик — не просто красота. Это сигнал: ловушка для тех, кто видит лишь оболочку.

Она — не кукла. Она — соавтор. Амуртэя дала инструменты, но выбор — за ней.

Элисса гасит лампу. Тени танцуют на стенах — свидетели прошедшей ночи.

Завтра новый день. Новый выбор.

И Амуртэя останется с ней — в отблеске волос, глубине взгляда, легком румянце.

* * *

[Элисса]

(К познанию себя — продолжение)

Я шла к Сильвану не как к мужчине — как к зеркалу. После Дамиана во мне бушевал хаос: его страсть оставила ожоги на коже и гул в голове. Мне нужно было услышать тишину. Настоящую. Не пустоту, а полноту.

В саду камней я сняла все, что могло звенеть: браслеты, кольца, серьги. Оставила шелковый пояс с пряжками — он тоже был лишним. Мне нужно прийти к нему пустой.

В саду даже ветер не смел шуметь. Белые валуны стояли, как молчаливые стражи, черный песок лежал ровными полосами, вода стекала по мшистым плитам без звука. Я остановилась у бассейна. Волнующая гладь была неподвижной — как зеркало.

Он сидел у воды, спиной ко мне. Но я знала: он чувствует мое присутствие.

Он не обернулся. Поднял руку — не ко мне, а к воздуху между нами. Пальцы шевельнулись, словно настраивали невидимые струны. Приглашение?

Я опустилась рядом, не касаясь его. Закрыла глаза, намереваясь говорить, но неловкость сдавила грудь, звук застрял в горле.

Прошло несколько мгновений, прежде чем он коснулся меня. Его пальцы скользнули по запястью — не властно, не требовательно, а внимательно, будто читали рельеф моих вен, изучали карту моей жизни.

Я задержала дыхание. Кожа покалывала от едва уловимых прикосновений — как если бы по ней пробегали солнечные лучи. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался в висках глухим эхом. Дыхание постепенно синхронизировалось с его дыханием — мы становились единым ритмом. Мысли растворялись, оставляя только ощущение: я есть.

Сильван провел пальцами по тыльной стороне ладони, затем — по предплечью. Каждое движение было выверено, как нота в беззвучной мелодии. Я не видела его лица, но ощущала: он слушает меня всем существом.

Когда его рука коснулась моей шеи, я наклонилась ближе, позволяя его пальцам очертить линию подбородка. Это не было соблазнением. Это было признанием: «Я здесь. Я вижу тебя. Я принимаю тебя».

И тогда он заговорил — впервые за все время. Голос низкий, но не тихий: он звучал внутри меня, минуя уши:

— Ты пришла не за словами. Ты пришла за правдой.

Я не ответила. Не могла. Но в этом не было нужды.

— Правда в том, что ты больше, чем позволяешь себе знать.

Его пальцы замерли на моей скуле. Я почувствовала тепло, растекающееся по коже, как солнечный свет сквозь закрытые веки.

— Что я должна увидеть? — наконец прошептала я.

— Себя. Без масок. Без ролей. Без «должна».

Его прикосновения пробуждали во мне странную нежность — не к нему, а к себе. Я начала ощущать каждую клеточку своего тела: как воздух касается кожи, как кровь течет по венам, как сердце бьется в груди. Это была не страсть, а возвращение — будто я впервые узнавала себя через его руки.

Мне не нужно было ничего доказывать. Не нужно быть