Там, где кричат тихие сердца - Виктория Холлидей

— В общем, мои младшие сестры, Тесса и Бэмби, живут дома. Тесса танцует, а Бэмби все еще учится в старшей школе.

Я дошла до самого конца стойки, так что полировать остается только бокалы рядом с мужчиной, рядом с которым мне кажется, что я вспыхну, стоит лишь подойти ближе. Я набираюсь смелости и тянусь к бокалам прямо возле него.

Краем глаза я вижу, как его челюсть чуть расслабляется, но взгляд все так же прожигает меня.

— Вашей маме, должно быть, было непросто растить четырех девочек.

На мгновение я чувствую это. Прилив печали такой сильной и острой, что я не могу дышать, не то что ответить. Но так же быстро он уходит.

— Да, так и было, — тихо говорю я. — Но она умерла семь лет назад.

Я ставлю отполированный бокал на полку и тянусь за следующим, но его рука ложится на мою, и из моих губ вырывается резкий вздох.

Его прикосновение обжигает, и мой взгляд падает туда, где соприкасаются наши руки. Кровь приливает к лицу, поднимаясь от ключиц к щекам, и я робко поднимаю ресницы, чтобы взглянуть на него.

Его голос звучит грубо и мягко одновременно, так, как мужской голос вообще не должен иметь права звучать.

— Мне жаль.

Я сглатываю три раза и хрипло отвечаю:

— Все в порядке. Это было давно.

Он не отпускает мою руку, вынуждая меня погрузиться в эти несколько долгих секунд, когда в мире остаемся только он и я.

И лишь когда он, наконец, убирает ладонь, я понимаю, что жажду этого прикосновения снова, но тут же прячу мысль в самый дальний угол сознания и выбрасываю ключ, потому что ничем хорошим не закончится моя жажда таинственного мужчины, когда у меня есть прошлое, которое нужно забыть, и новая жизнь, которую нужно построить.

— Похоже, для тебя важно соблюдать баланс, — говорит он. — Чем ты занимаешься, когда не работаешь?

Мне приятно, что он перевел разговор в другую сторону, но я не знаю, насколько откровенной стоит быть. Большую часть свободного времени я посвящаю Таро или составляю натальные карты и прогнозы. Но большинство людей смотрят на это с недоумением, считая чем-то странным, почти мистическим. И пусть Эндрю Стоун всего лишь гость, которому через две недели уезжать, я не хочу, чтобы он видел во мне ненадежную фантазерку, живущую по звездам и ждущую, пока Меркурий перестанет быть ретроградным. Но это правда. Именно это меня захватывает. Именно так я провожу свое время. И это моя новая жизнь. Я должна хотя бы себе признаться честно.

— Я...ну… да, я увлекаюсь астрологией, — говорю я, и, бросив быстрый взгляд на него, ловлю легкое удивление в его глазах.

— Меня привлекает не столько мистика, сколько сама наука, мифология и история этого занятия. Это действительно завораживает. Я не думаю, что астрология предназначена для предсказаний, но уверена, что она может подсказать моменты, когда жизнь дает нам шанс. Другое дело, что эти шансы нужно уметь ловить: если мы ничего не делаем, никакого результата не будет.

Он все еще смотрит на меня, и в его взгляде появляется какая-то новая легкость, от которой мне становится не по себе.

— В общем, вот чем я занимаюсь в свободное время. А еще пересматриваю «Друзей». Этим я тоже увлекаюсь, и довольно часто.

Мне кажется, проходит целая вечность, прежде чем он отвечает:

— Астрология, да?

И, Боже милостивый. Эти два слова, ну ладно, одно слово и одно междометие, произнесенные низким, чуть хриплым голосом, заставляют меня таять за стойкой, словно растаявшее джелато. Я робко киваю.

Его взгляд становится слишком обжигающим, и именно в этот момент он медленно достает из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку. Несколько быстрых штрихов, и он протягивает мне листок. На нем дата и место в Нью-Йорке.

Я поднимаю глаза с вопросом:

— Хотите, чтобы я составила вам натальную карту?

— Да. Именно этого я и хочу.

Я снова опускаю взгляд на записку, не находя слов. Он не оттолкнул мое «странное» увлечение, не рассмеялся, не скривился.

— Конечно, — выдыхаю я. — Я займусь этим.

— Спешить некуда, — произносит он, отпивая последний глоток и подвигая бокал ко мне. — Ты когда-нибудь пробовала это?

Я нервно качаю головой.

— Попробуй, — он чуть склоняет голову.

Я обхватываю бокал пальцами. Он еще хранит его тепло, и мне кажется, будто это снова его ладонь обнимает мою, и жар медленно расползается вверх по руке.

Я поднимаю взгляд на него, потом осторожно прижимаю губы к краю бокала и делаю глоток. Это кажется слишком интимным — прикасаться губами к тому самому месту, где только что были его губы. Щеки обжигает жар. Я делаю крошечный, осторожный глоток и позволяю напитку разлиться по рту.

Вкус божественный. Он обжигает и захватывает, и среди этих ощущений проскальзывает нотка ежевики, бальзамика и патоки. Ароматы настолько сложные, что им не должно бы сочетаться, но они каким-то образом идеально сливаются.

Его взгляд опускается к моим губам, а затем к языку, когда я не удерживаюсь и слизываю остатки напитка с губ. На миг он будто теряется, но тут же возвращается в себя.

— Ну? Что скажешь?

Я ставлю бокал на стойку, подвигаю обратно к нему и провожу пальцем по губам.

— Я думаю… — я подбираю слова, которые могли бы действительно описать вкус редкого пятидесятиоднолетнего скотча. — Думаю, он словно история в бокале и время, прожитое не зря. Бесценный во всех отношениях.

Его глаза вспыхивают.

Этот отклик ошарашивает меня, и я оглядываюсь, пытаясь понять, не вызвало ли его что-то еще, но взгляд натыкается на Сэба, возвращающегося к бару.

— Теперь ты можешь идти, Сера. Но спасибо тебе за помощь. Ты потрясающая.

Я вытираю руки о ткань и стараюсь изобразить облегчение. Часть меня хочет остаться и продолжить разговор с Эндрю Стоуном, но другая часть знает лучше. Она знает, что если задержусь здесь, наблюдая, как его пальцы обнимают бокал, которого я только что касалась, или чувствуя на себе его взгляд, когда я отворачиваюсь, это будет опасно. Это может позволить глупым мыслям пробраться в мою голову. Мысли о том, что, может быть, он видит во мне больше, чем просто приветливую сотрудницу с чувством вкуса на хороший скотч.

Неосознанно я провожу ладонями по своим широким бедрам. Я не могу позволить себе такие глупые мысли. Мое сердце уже однажды было расколото пополам. Время сшило его заново, но оно навсегда изменилось. Оно стало несовершенным. Таким же несовершенным, как и я.

Эндрю