Клаудио - Джинджер Талбот

чтобы измерить жизненно важные показатели и помочь ему дойти до туалета. И немного пофлиртовать с ним. Ей за пятьдесят, но она все еще очень хорошенькая, и он заставляет ее хихикать. Я рада отвлечься.

Через пару минут Элисон помогает ему сесть обратно на кровать, а когда уходит, он задает вопрос, к которому я давно готовилась: — Есть ли новости от твоего брата?

Я рассказала ему, что брат нашел работу на стройке во Флориде. Ни за что не сообщу отцу, во сколько на самом деле обошлось его лечение. Единственное утешение в скорой смерти отца — то, что он, скорее всего, не проживет достаточно долго, чтобы узнать об этом.

— Да, он позвонил с мобильного друга. Он копит деньги, чтобы купить себе телефон. И передает привет, — ложь так легко слетает с моих губ, и я откидываюсь на спинку стула, чувство уныния окутывает меня, как холодный, удушливый туман.

По крайней мере, сегодня в палате приятно пахнет, как в цветочном магазине, а не дезинфицирующими средствами и мочой. Наклоняюсь и снова нюхаю цветы.

— Кто из твоих подружек прислал тебе их, пап?

Он смеется, и смех оборачивается приступом кашля. Он морщится от боли; как говорится, больно только тогда, когда он смеется.

— Понятия не имею, от кого они. Сначала я подумал, что, наверное, ошиблись палатой. Наверное, у меня есть тайная поклонница.

— О, ничего себе, — говорю я, но теперь моя улыбка вымученная. Осторожно переворачиваю вазу. Открытки нет.

Отдергиваю руку, как будто ваза раскалилась докрасна. Клаудио. Должно быть. Если бы это был кто-то из папиных подруг, они бы приложили открытку. И вообще, эта огромная, роскошная ваза все равно не в их стиле. Букет маргариток, купленный в дешевом супермаркете, — еще куда ни шло, но у нас нет таких друзей, которые потратили бы сотни долларов на хрустальную вазу с экзотическими цветами.

— Да. Есть еще порох в пороховницах, — в усталом голосе отца слышится гордость. — Это могла быть та милая маленькая медсестра, которая только что приходила, или та, что работает в ночные смены.

— Ах ты, дамский угодник, — говорю я, отшучиваясь. Я так зла на вторжение Клаудио, что мне хочется ударить по чему-нибудь, но я сдерживаюсь и только шире улыбаюсь.

Отец пытается улыбнуться в ответ, но он бледен и устал от долгого хождения в туалет и обратно.

— Тебе лучше уйти, — бормочет он, опуская взгляд, — ты устала. Ты слишком много работаешь.

Целую его в щеку и обещаю прийти в следующий понедельник. Как только выхожу в коридор, вытаскиваю цветок из-за уха и бросаю в ближайшую урну.

Этот ублюдок Клаудио пробрался в больничную палату отца. Вот сукин сын.

Вернувшись в отцовскую квартиру, проверяю холодильник. Как будто не знаю, что он пуст, если не считать рис из китайской закусочной, который совсем затвердел. Я не выбрасываю ее, потому что тогда холодильник станет совершенно пустым, а это слишком печальное зрелище.

Желудок яростно урчит. Пью воду, пытаясь наполнить его. Затем иду в душ.

Пока моюсь, думаю о Клаудио, и, к своему стыду, опускаю руку себе между ног.

Ласкаю себя и представляю, как он бросает меня на кровать. Удерживает мои руки над головой. Берет все под контроль. Целует меня в шею.

Жар разливается по телу, и я содрогаюсь в разрядке. В тот момент, когда приятное тепло покидает меня, чувствую тошноту. Неужели я так слаба? Как я могу так себя не уважать?

Яростно вытираюсь полотенцем, пока кожа не краснеет. Наказываю свое тело за предательство. На меня наваливается неимоверная усталость. Сейчас немногим после полудня, но мне необходимо вздремнуть. Просто хочу погрузиться в небытие, хотя бы ненадолго укрыться от мира.

Натягиваю пижаму, плюхаюсь на кровать и только через секунду понимаю, что на моей подушке что-то лежит. Маленький сверток, завернутый в золотую оберточную бумагу и перевязанный ленточкой.

Открываю его. В нем бумажник ручной работы. Кожа чудная, на ощупь странная и ужасная, и на ней странные отметины, которые... клянусь, выглядят точь-в-точь как следы от уколов у наркомана. С учетом того, где выросла, я хорошо знаю, как они выглядят. И еще эта уродливая роза, похожая на дешевую татуировку.

Проститутка, которую похитили и убили? Ее звали Роза.

Бросаю бумажник и кричу, а потом закрываю рот руками. Бегаю по квартире, проверяя шкафы, как будто Клаудио может прятаться в одном из них.

Боже мой, Боже мой, Боже мой. В моей спальне лежит бумажник из кожи. На прошлой неделе эта кожа покрывала тело человека.

Хватаю чемодан и выдвигаю ящики комода, вытаскивая оттуда одежду. Потом останавливаюсь. Куда мне пойти? Существует ли место, где он меня не сможет найти?

И вчера в переулке он упомянул Мэри и отца. Прислал цветы в его чертову больничную палату, просто чтобы напомнить. Я не могу оставить их разбираться с последствиями.

Это моя битва, не их.

Звонит телефон. Отвечаю.

— Тебе понравился мой подарок? — это он. Узнаю его глубокий, резкий голос. — Тик-так.

— Оставь меня в покое! — кричу я и бросаю трубку.

Глава 4

Сейчас вечер среды, Диего все еще не договорился о встрече с Костей. Я в спортзале, избиваю боксерскую грушу до изнеможения. Если не выясню, из-за чего я на взводе, мне пиздец.

То, что я вспыльчив, — далеко не новость. Жгучая ярость всегда бушует у меня под кожей.

Но это нечто иное. Раньше мне удавалось сдерживать ее. Работа была для меня своего рода отдушиной, чтобы выплеснуть гнев, причиняя боль и убивая по приказу, и на протяжении многих лет этого было достаточно. Но больше нет.

Впервые я заметил это около шести недель назад, когда мы проверяли ночной клуб, который находился в нейтральной части города, между территорией русских и нашей.

Сквозь толпу к нам пробилась группа русских: мускулистые, в ярких костюмах и с огромным количеством золотых украшений. От них разило одеколоном и дорогими сигарами. Один из них, представившийся Макаром, сказал, что его босс Костя только что приобрел это место, и спросил, не пришли ли мы его поздравить.

Диего спокойно ответил, что нет, он пришел, чтобы пригласить их посетить его новый ресторан, который, так уж случилось, находится через три здания от этого ночного клуба.

Границы обрисовывались. Все улыбались, думая о том, как бы поубивать друг друга.

А я подавлял в себе пылкую ярость, которая была совершенно несоизмерима с ситуацией.

С той ночи я начал затевать все больше драк и убивал людей