Пышка плюс бандит - Жанна Софт

Я не знала, где жил Ибрагимов, как и не могла предположить, что он мог предать босса. Такой обычный, типичный ботаник, которых довольно много в жизни.

Но бог с ним, с Маратом. Что будет со мной? И что случилось с Олегом? Где он?

Время в тёмном подвале тянется мучительно долго. Я просто теряю связь с реальностью и не имею ни малейшего понятия — день сейчас или ночь. Закрыты у меня глаза или открыты. Мои руки связаны за спиной, рот заклеен скотчем или чем-то очень прочным. Дёргаюсь, пытаюсь сесть, но понимаю, что и ноги тоже заклеены.

Но хоть лежу не на твёрдой земле, а на чём-то мягком.

Закрываю глаза, открываю — снова голоса. Но мне не разобрать, говорят на своём языке.

Спустя некоторое время где-то гремит замок и отодвигают засов — дверь открывается, освещая помещение ярким светом. Щурюсь болезненно, часто моргая. Сейчас день, поэтому я и проснулась, наверное. Голова болит немного, но в целом я чувствовала себя нормально.

— Время подкрепиться, кубышка, — весело говорит неизвестный мне мужик и заносит круглый лаваш и кружку молока, — я освобожу тебя, чтобы ты поела. Давай, без глупостей.

Мычу согласно. От голода желудок свело. Пока мужик срывает скотч с моего лица, вызывая болезненный вскрик, я могу осмотреть свою тюрьму, которая оказывается каким-то чуланом, заваленным досками и прочими штуками из дерева. Словно брошенная мастерская какого-то столяра.

— Что со мной будет? — спрашиваю, едва есть возможность говорить.

Пить хочется страшно, но куда сильнее прижимает по нужде.

— Будешь себя вести хорошо — ничего, — сообщает мужик и, вручив мне лаваш, уходит не надолго, а вернувшись, ставит ведро, — не смею мешать.

Снова уходит, плотно закрыв за собой двери, и я быстро выполняю свои потребности в ужасе понимая, что это может затянуться. И надо как-то решать этот вопрос!

Время в заточении длится чудовищно долго, но, наконец, спустя больше суток, за мной приходят и везут куда-то. Повязка на глаза, снова связанная, словно немая рабыня. Но страх сковывал сильнее.

Заводят в тёмное помещение, но уже с другим запахом — бензина и металла. Усаживают на стул, привязывают к нему и оставляют, правда, не надолго.

Первым приходит мужчина — среднего возраста, но сгорбленного, совершенно седого, в большой папахе и твидовом пиджаке. Он даже не смотрит на меня, тихо переговариваясь с кем-то на своём родном языке. Затем всё приходит в движение.

Подручные выходят, а старик в папахе остаётся.

Наконец, двери, как я уже догадалась, гаража открываются, и входит Глеб Максимович. Он невероятно крупный, и было ощущение, что ему тесно здесь. Я жутко его боялась не столько за орангутангоподобную внешность, сколько за крутой и непредсказуемый нрав.

Страшный шрам, рассекающий его лицо, дополнял картину внешне опасного человека. Хотя к привычной наружности Громова добавился красивый, золотистый загар. Хочется умолять его спасти меня, но рот заткнут кляпом.

Босс встречает мой взгляд и говорит:

— Не думал, что вы воюете с женщинами.

Почему нет Олега? Где он?

— Во всяком случае, мы не прячемся за их юбками, — говорит тот, что в папахе, — Вот видишь, только когда к нам попала твоя женщина, ты вышел на диалог.

Глеб смотрит снова на меня. Чувствую, как наворачиваются слёзы.

— Меня не было в стране, — с тенью вины в голосе, отвечает Громов.

— Знаю, медовый месяц, да? — посмеивается злодей, — Забавно. Я ведь умираю. Рак, четвёртая стадия. Но ты, Глеб, не позволяешь мне прожить последние дни в мире и покое. Вместо того, что бы умирать в кругу семьи, я здесь. Гоняюсь за тобой по лесам чужого города. Зачем? Я знаю, кто убил Ахмеда и понимаю твоё желание защитить женщину. Но, по закону чести ты должен отдать её мне.

И здесь до меня доходит, что дело в Ахмеде Курбановом, том самом, чью машину нашли в озере. Но при чём здесь Глеб Максимович и Лея? Ведь речь о ней?

И главный вопрос: почему здесь я?!

— Боюсь, Ратмир, ты желаешь невозможного. Я не отдам тебе мою жену, — отвечает босс сурово, и полагаю, этот Ратмир понял, что иначе быть не может.

— Она не просто твоя жена, но ещё и Гавриловская дочь. И теперь у нас новый расклад, Глеб. Либо женщина, либо вышка. Гаврилов готов отдать свой тендер нам, при условии, что мы сохраним его дочери жизнь и уберём тебя.

Ой-ой-ой, а они ведь говорят так, будто меня здесь нет! И почему не говорят о предательстве Марата? Босс вообще в курсе, кто виновен в этом всем?

— Для тебя тоже есть хороший вариант. Отдай женщину, и мы уйдём с дороги. Из уважения к тебе можем и Гаврилова убрать, чтобы больше не пакостил.

— А если мне не подходят оба варианта? — усмехается босс.

Курбанов кивает, словно бы и ждал такого ответа.

— Тогда я могу гарантировать, что твоя жизнь и жизнь твоих людей превратится в ад. Мы будем всегда рядом. Убивать. Пытать. Травить. Ты даже понимать не будешь, когда именно. Вот, может, прямо сейчас один из твоих людей умирает мучительной смертью. А как думаешь, сколько из твоих уже сейчас готовы продать тебя и твою женщину?

Вот! Он намекает на Ибрагимова! Таращусь на босса и очень надеюсь, что он заберёт меня и я смогу открыть глаза на предателя!

— Ты не оставляешь мне выбора.

Курбанов смотрит безжизненно на Громова.

— Даю тебе сутки, — тянет лениво Ратмир, — завтра в это же время жду тебя здесь. С женщиной. Полагаю, ты достаточно умён, чтобы понимать, когда и как лучше поступить.

Курбанов смотрит на меня, и я понимаю, что просто не вынесу ещё одного дня в заточении. Пожалуйста, вспомните, что я здесь тоже присутствую!

— Уборщицу то зачем забрал? Она ничего не знает, — кидает на меня быстрый взгляд Громов.

Курбанов медленно улыбается.

— Чтобы ты не сомневался в серьёзности моих намерений, — рука Ратмира ложится на моё плечо и хочется рыдать в голос от собственной беспомощности и отчаяния.

— Полагаю, говорить о том, как следует вести себя с невинными жертвами, тебе не стоит? — басит Громов спокойно, словно бы на кону не стоит моя жизнь.

Насколько я вообще уверена, что Глеб Максимович меня спасёт?!

— Я слишком болен, чтобы использовать её по прямому назначению. Да и рожей она не вышла. А вот твоя... для неё я уже приготовил отряд желающих, — отвечает Курбанов меж тем, и я в полнейшем недоумении