Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Артем, стоя рядом, тихо шепнул ей на ухо, его голос был твердым и обнадеживающим:

— Не волнуйся, мам. Я пригляжу за тем, как он будет за нами приглядывать. Маленький партизан в тылу врага, как есть.

Она чуть не рассмеялась сквозь навернувшиеся слезы. Ее старший сын, ее страж и союзник, уже взял ситуацию под контроль.

Артем обнял ее крепко, по-мужски, уже совсем не по-мальчишески.

— Отдыхай, мам. Ни о чем не думай. Ты заслужила.

Егор цеплялся за ее куртку, его лицо было мокрым от слез, но в уголках губ дрожала улыбка.

— Ты быстро вернешься? Привези мне что-нибудь крутое! Настоящий корейский меч! Или робота!

— Привезу, солнышко, обязательно, — пообещала она, целуя его в щеку и чувствуя соленый вкус его детских слез.

Он вжался в нее всем телом, как когда-то в три часа ночи, во время колик, и так же, как тогда, ей пришлось мягко, но настойчиво оторвать его от себя, чтобы сделать следующий шаг.

Она взяла свою скромную сумку и направилась к паспортному контролю. Последняя тень сомнения накрыла ее волной тошнотворной слабости. Она обернулась. Сыновья махали ей. Артем — сдержанно, как взрослый, Егор — исступленно, двумя руками. Дмитрий стоял сзади, и его лицо было странным, почти потерянным. Он помахал ей рукой, и в этом жесте было что-то горькое и прощальное.

«А правильно ли я делаю? — пронеслось в голове, как навязчивый импульс. — Бросить все, убежать одной... Дети, работа... Это же так страшно, так эгоистично. Я сбегаю. Я плохая мать».

Ноги стали ватными, и ей показалось, что сейчас она рухнет здесь, на стерильный, сияющий пол, и ее вынесут обратно, к ним, в ее старую, надежную клетку.

Старый, выученный наизусть маршрут вины пролегал прямо к ее сердцу. Она почти физически ощущала его, как протоптанную тропинку в нейронных сетях, по которой ее мысли неслись к привычному обрыву самобичевания. Но сейчас по краям этой тропы уже пробивалась молодая, зеленая поросль нового понимания. «Нет, — шепнул изнутри новый, тихий, но твердый голос. — Хорошая мать показывает пример счастья, а не мученичества».

Она снова поймала взгляд Артема. Он смотрел на нее не как на мать-дезертира, а как на человека, наконец-то отправившегося в долгожданную экспедицию. И этот взгляд, полный веры и поддержки, придал ей сил. Она сделала глубокий вдох и шагнула к офицеру.

Она прошла контроль, в ее паспорт шлепнули штамп. Точка невозврата была пройдена. Теперь она была просто пассажиром, номером в системе, человеком без прошлого, летящим в будущее.

В салоне самолета она пристроилась у иллюминатора. Сердце все еще бешено колотилось, но теперь в его стуке был не только страх, но и предвкушение. Стюардесса объявила по-английски и по-корейски подготовку к взлету. Двигатели с нарастающим ревом набрали обороты, и огромная, неумолимая сила прижала ее к креслу.

Эта сила была похожа на руку, толкающую ее в спину. Не грубо, а решительно. Та самая рука, которой не хватало все эти годы, чтобы подтолкнуть ее к порогу.

Это была не просто физическая сила. Это была сила выбора, сила, разрывающая оковы. Перегрузка вжимала ее в кресло, и это было похоже на то, как будто невидимый великан прижимал ее к груди, не позволяя вернуться назад, заставляя принять этот выбор. И она позволила. Расслабилась и отдалась этой силе, как когда-то отдавалась течению реки в детстве, понимая, что оно вынесет ее к новому, незнакомому берегу.

Она смотрела в круглое окошко на удаляющуюся землю, на серые панельки своей прошлой жизни, на крошечные машины, и вдруг осознала с кристальной, почти болезненной ясностью: «Там, впереди — неизвестность. Но позади — гарантированное несчастье. Я выбираю неизвестность».

Самолет плавно оторвался от взлетной полосы и пошел в набор высоты, уходя в низкую облачность. Москва, ее боль, ее рутина, ее несчастье — все скрылось из виду, растворилось в белой, безразличной пелене.

Самолет тряхнуло. Он вошел в облака, и на несколько минут иллюминатор погрузился в абсолютную, непроглядную белую мглу. Ни неба, ни земли. Только гул двигателей и эта слепая пелена.

«Вот и я», — подумала Рита. — «Ни там, ни здесь. Между жизнями».

Она закрыла глаза, и в этой белизне под веками не было ни мыслей, ни образов. Было только ощущение паузы. Великой, вселенской паузы, данной лично ей.

В этой белой мгле не было ничего. Ни времени, ни пространства. Это была та самая точка ноль, чистый лист между главами. Здесь можно было отдышаться. Здесь можно было просто быть никем — ни женой, ни матерью, ни сотрудником аптеки, а просто живым существом, летящим в никуда.

Самолет резко вырвался наверх, в ослепительную, бездонную синеву. Солнце залило салон таким ярким светом, что у нее заломило глаза. Внизу, как ватное одеяло, лежали облака. А где-то глубоко под ними, под этой белой пеленой, осталась вся ее прошлая жизнь.

Контраст был настолько резким, что вырвал у нее короткий, беззвучный вздох. Из серой, давящей реальности — в безграничную, ослепительную свободу. Из тумана — в ясность.

Рита закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу иллюминатора. И по ее лицу, впервые за долгие-долгие годы, медленно скатилась не горькая слеза отчаяния или жалости к себе, а теплая, тихая, очищающая слеза облегчения. Она смахнула ее и улыбнулась. Улыбнулась своему отражению в стекле иллюминатора. Впервые она улыбалась себе не с одобрения, не для кого-то, а просто потому, что ей этого хотелось. Это было странное, непривычное, но бесконечно дорогое чувство — спонтанная, ничем не обусловленная радость бытия.

Уголки ее губ, которые «провисли, отслужив свой срок», теперь сами, без всякого усилия, потянулись вверх. Это было маленькое, почти незаметное чудо, самое главное чудо в ее жизни.

Она не сбегала. Она возвращалась к себе. И самолет был ее транспортным средством не в другую страну, а в собственную, забытую душу.

Глава 6: Первые впечатления. Немой восторг

Дверь из зоны прилета распахнулась, и ее ударила в лицо волна влажного, теплого воздуха, густого и обволакивающего, словно парное молоко. После стерильной прохлады кондиционированного аэропорта это было как погружение в жидкую, дышащую атмосферу другой