Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Рита почувствовала на своем плече тепло чужого тела, грубую ткань куртки, услышала хрустальный перезвон брелока на рюкзаке. Эти приземленные, бытовые ощущения врезались в ее хрустальный мир, как пуля в стекло.

Рита, на автомате кивнув на бесконечные извинения на незнакомом языке, тут же, с замирающим сердцем, отшатнулась в сторону, чтобы снова увидеть Его. Ее душа кричала: «Нет, только не сейчас!», но мир уже вернулся — грубый, материальный, необратимый.

Но там, где только что стоял он, была лишь пустота. Тело ее отозвалось на эту потерю острой, физической болью. В груди, точно в том месте, куда он приложил ладонь, возникла леденящая пустота, будто вырвали клок плоти. Тепло в виске сменилось пронизывающим холодом. Она почувствовала внезапную, изнуряющую слабость, как будто кто-то выключил источник ее жизненных сил. Ей казалось, что она вот-вот рухнет, как кукла, у которой перерезали все нити. Все ее существо, настроенное на его частоту, теперь вибрировало вхолостую, издавая немой крик отчаяния.

Пустота была густая, зияющая, немыслимая. Пылинки, поднятые суетливым движением, медленно танцевали в луче света, падающем из окна. Колонна была просто колонной — древней, каменной, безжизненной. Ни шелеста шелка, ни мерцающего свечения, ни взгляда, пронзающего время. Она провела рукой по воздуху, где он стоял, — ничего, лишь прохладная, безразличная пустота.

«Нет, — выдохнула она мысленно. — Нет, не может быть». Это было отчаянное, детское отрицание очевидного, последняя попытка удержать ускользающую реальность.

Она замерла, впиваясь в пустоту глазами, пытаясь силой воли вернуть его, материализовать. Но пространство не откликалось. Оно было безразлично и пусто. Она зажмурилась, стараясь воссоздать его образ до мельчайших деталей — разрез глаз, линию бровей, игру света на серебряной вышивке. Но чем упорнее она старалась, тем призрачнее и неяснее он становился в памяти, ускользая, как вода сквозь пальцы.

Паника, острая и стремительная, как удар кинжала, вспыхнула в груди. Она резко обернулась, ее взгляд метнулся по залу, выхватывая из полумрака лица туристов, монахов, тени. Ничего. Ни единого намека на темно-синий шелк и серебряную вышивку. Он исчез бесследно, словно его и не было. Как сон, который разбивается о первое же звуковое утро. И от этого ощущения мимолетности, хрупкости чуда стало еще больнее. Оно было таким реальным, а доказательств не осталось никаких.

Она выбежала во внутренний двор, залитый солнцем. Встала на цыпочки, вглядываясь в пеструю толпу. Яркие ветровки, джинсы, кроссовки, кепки. Ничего, что хоть отдаленно напоминало бы его. Он был призраком не только по сути, но и по своему облику — анахронизмом, не имеющим места в этом ярком, шумном, современном мире. Его мир был миром тишины, полумрака и вечности. Этот же мир был миром селфи-палок, гидов с флажками и туристических брошюр. Они были несовместимы.

Сердце бешено колотилось, посылая в виски удары, отдававшиеся глухой болью. Она подошла к гиду, который мирно беседовал с кем-то из группы.

— Извините, — голос ее звучал сдавленно, чуть хрипло. — Тот мужчина… который только что был в павильоне. В традиционной одежде, темно-синий ханбок. Это… актер? Для атмосферы?

Гид, милая улыбчивая девушка, посмотрела на нее с легким недоумением.

— Актеров у нас нет, — покачала она головой. — Может, вы кого-то из служителей увидели? Но они носят серые одеяния. Должно быть, вам показалось. От жары или усталости. После перелета часто бывают интересные галлюцинации.

Девушка говорила вежливо, но в ее глазах читалась легкая, профессиональная тревога. Она видела таких туристов — впечатлительных, уставших. И ее улыбка была не только утешением, но и барьером, который ставит здравый смысл между человеком и его тайной.

«Показалось». Это слово прозвучало как приговор, вынесенный здравым смыслом. Оно должно было успокоить, поставить точку. Но оно лишь раскалило докрасна чувство протеста внутри нее. Галлюцинации не оставляют после себя физического ощущения — а она его чувствовала. Тепло в груди, где он приложил руку, и леденящую пустоту во всем теле, будто у нее вынули стержень. Галлюцинации не смотрят в душу с такой тоской и любовью. «Вы не понимаете, — хотелось ей крикнуть. — Он был настоящим! Настоящим для меня!»

Она кивнула гиду, делая вид, что согласна, и отошла. Остаток экскурсии прошел для нее в тумане. Она механически следовала за группой, поднималась по ступеням, смотрела на величественные панорамы, но не видела ничего. Ее мысли были там, в прохладном полумраке павильона. Его взгляд, полный тоски и любви, жег ее изнутри сильнее корейского солнца. Она была как сомнамбула, чье тело здесь, а душа блуждает в лабиринтах утраченного времени.

Теперь ее мучила не только тоска, но и навязчивая идея — поймать хоть какой-то след. Она вдыхала воздух, пытаясь уловить тот самый шлейф леса и дождя, но везде был лишь запах ладана и пыли. Она прикасалась к древним камням стен, надеясь, что они сохранили эхо его призрачного присутствия. Но камень был просто камнем — молчаливым и холодным. Эта тщетность добивала ее сильнее всего. Каждая неудавшаяся попытка вернуть его была похожа на удар молотком по хрустальному колоколу, который только что звенел для нее одной, — звон затихал, оставляя после себя лишь гулкую, безответную пустоту.

Весь покой, вся умиротворенность, обретенные за утро, испарились. Их место заняло тревожное, навязчивое, щемящее волнение. Она ловила себя на том, что вглядывается в каждого мужчину-корейца, ища в его чертах тень того, призрачного. Но все лица были чужими, живыми и незнакомыми. Она искала вечность в сиюминутном, и это сводило ее с ума.

Когда они садились в автобус, чтобы вернуться в Сеул, Рита прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном проплывали священные горы, укрытые лесом. Теперь они казались ей не мирными, а полными тайны. Тайны, в которой был спрятан ответ. Ответ, который она должна была найти. Она не просто увозила с собой воспоминание. Она увозила незаживающую рану, вопрос, ставший смыслом существования.

«Ты был настоящим, — шептала она беззвучно, глядя на удаляющийся храм. — Я знаю». И это «знаю» было единственной опорой в рухнувшем мире. Оно было важнее всех фактов и логичных объяснений.

И пока автобус нес ее обратно к шуму и суете, ее сердце оставалось там, в тишине, у подножия древней колонны, с человеком, которого не должно было быть. Возвращение в отель сулило не отдых, а новую муку — муку вопросов без ответов и тоски по чему-то, что она едва успела коснуться и тут же