Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

И тут память нанесла свой удар. Храм. Полумрак. Мужчина в темно-синем ханбоке. Его пронзительный взгляд, полный тоски и узнавания. Его рука у виска, а потом — на сердце.

Тот взгляд в храме… был не случайностью. Он был приглашением. Или проклятием. И она, всей своей израненной душой, жаждавшей спасения, бежала в это проклятие, как в единственное убежище. Она хотела сбежать от жизни-функции, и Вселенная (или он) исполнила ее желание с ужасающей буквальностью. Теперь у нее не было ни мужа, ни детей, ни работы, ни даже собственного тела. Она была чистой, ни к чему не привязанной душой. И это было самой страшной свободой из всех возможных.

Нарин что-то обеспокоенно сказала сзади, но Рита уже не слышала. Она стояла, вцепившись пальцами в резной край подставки, и смотрела в глаза незнакомки, в которых жила ее собственная, знакомая до боли душа. Она осталась одна в центре комнаты, дрожа от холода и страха, в теле и в мире, которые ей не принадлежали. За окном, за бумажными стенами, пела незнакомая птица, и в ее пении не было ни единой ноты, напоминающей о грохочущем, вечно спешащем XXI веке. Ее старый мир умер. И она хоронила его сейчас, стоя в центре этой тихой, благоухающей комнаты, в теле юной аристократки, с лицом, залитым слезами, которые принадлежали ей, но текли по чужим щекам.

Она обняла себя за плечи, но не почувствовала привычного узла напряженных мышц между лопатками. Вместо него под пальцами была тонкая, хрупкая кость. Ее оружие — терпение — было бесполезно здесь. Ее доспехи — усталость — исчезли. Она была обнажена и беззащитна, как никогда.

А в этом новом ей предстояло заново научиться не просто жить, а быть другой. И первым шагом было выяснить, кем же именно она стала. И главное — какой ценой за эту новую жизнь придется заплатить.

Она оторвала взгляд от зеркала и посмотрела на Нарин. Нарин смотрела на нее с безграничной преданностью и страхом. И Рита поняла: цена уже назначена. Она — это тело, эта жизнь, эта судьба. И счет уже предъявлен. Оставалось только понять, как по нему платить.

Глава 11: Имя и клетка

Сознание вернулось к Рите медленно, пробиваясь сквозь слои тяжелого, неестественного сна. Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь ухватиться за обрывки реальности: гул машин, запах кофе, голос Артема из соседней комнаты... Но чем упорнее она старалась, тем явственнее проступали иные контуры: стойкий аромат османтуса, далекое пение птиц, жесткая постель и незнакомое, легкое тело. Она пыталась закричать, позвать на помощь, но голос не слушался, будто связь между мозгом и голосовыми связками так и не была установлена в этом новом теле.

Она мысленно прокричала имя «Артем!», но внутри не отозвалось ничего, кроме звенящей пустоты, будто ее сын не просто остался в другом времени, а был стерт из самой ее души, как ошибка.

Она открыла глаза. Та же комната. Тот же резной потолок. Но теперь, в спокойном утреннем свете, она видела больше. Обстановка была аскетичной, но в каждой детали сквозила изысканность: лаконичная ваза из молочно-белого фарфора с одной-единственной веткой, геометрическая строгость деревянных линий, качество шелка на ее одеяле. Это говорило не о показной роскоши, а о древнем роде, хранящем достоинство даже в бедности. И эта самая изысканность давила сильнее убогой мебели в хрущевке. Там была бедность, которую можно было ругать. Здесь — бедность, которую нужно было нести как знамя, и это было в тысячу раз унизительнее.

Она провела ладонью по грубой поверхности циновки на полу. Эта текстура была так же чужда, как и всё вокруг. Ее старый, замызганный линолеум был хоть своим, родным. Эта же бедность была чужой, взятой напрокат вместе с телом, и оттого еще более невыносимой.

Дверь бесшумно отодвинулась. Но вошла не улыбающаяся Нарин. В комнату вплыла женщина лет пятидесяти, одетая в строгий серый ханбок, без единого украшения. Ее волосы были убраны в тугой пучок, а лицо напоминало вырезанную из камня маску — непроницаемую и холодную. Это была госпожа Ким.

Она остановилась перед Ритой, и ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ней с головы до ног. Она заговорила медленно, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба. Речь была для Риты сплошным, мелодичным, но абсолютно непроницаемым потоком. Она ловила знакомые по дорамам слоги, пытаясь угадать смысл, но понимала от силы одно слово из десяти. Каждое непонятное слово было еще одним витком веревки, связывающей ее по рукам и ногам. Она была не просто в чужом теле, она была слепоглухонемой в самом центре враждебного мира.

Каждое непонятное слово госпожи Ким било по вискам, как молоток. Рита чувствовала, как сжимается желудок, а в горле встает ком. Этот язык был не просто иностранным — он был оружием, которым ее методично добивали, лишая последних ориентиров.

— Ты — Хан Ари, — начало прозвучало как приговор. Рита услышала «Хан Ари» и смутно уловила «ты». — Дочь почтенного Хан Чжун Хо.

Рита мысленно повторила: «Хан Ари». Звучало как приговор. «Хан Чжун Хо» — имя, которое, видимо, должно было что-то для нее значить. Имя ее нового отца.  У нее был отец. В ее прошлой жизни он умер, когда ей было тридцать. И теперь у нее снова был отец, чьего лица она не знала, чьего голоса не слышала, но чье имя уже висело над ней гирей.

«Хан Чжун Хо». Она представила себе старика с таким же каменным лицом, как у госпожи Ким. Ее новый отец. Не тот, что качал ее на коленях и чинил сломанные куклы, а абстрактная единица родовой чести, чье расположение, вероятно, нужно было заслужить.

Женщина сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. Потом поток вновь хлынул, и Рита, напрягая все силы, выхватила из него обрывки: «…род… честь… чхонмён…» — и самое страшное: «…двор… Император…»

Эти слова ударили по ней с физической силой. Она была не просто в прошлом. Она была при дворе. Ее сердце упало. Двор означал интриги, опасности, полное отсутствие свободы. Она видела исторические сериалы. Она знала, что двор —