Исцеление любовью - Снеталия Морозова

мою так звали, зеленоглазую, она мужа своего на плечах вынесла, в яме он лежал с другими убитыми и ранеными. Колчак тогда по Сибири хаживал. Не побоялась, ночью, в мороз, выискивая среди замерших трупов, а нельзя было к яме и подходить близко, выходила его, ни рубца от обморожения не осталось. Отец мой родился у них потом. В деревне после этого все её ведьмой называли, любя. А она говорила, что это любовь всё, что сила любви даже с того света вернуть может. Вот…Вокруг бабы Стефании мы всегда в любви были, дочка. Они с дедом Митей в один день ушли, пошли на реку, сели на бережок, ноги опустили в воду, взялись за руки, так закостенелыми их и нашли. Пришлось кости ломать, чтобы в гроб положить. Она смелая была, красивая, ты в неё, дочка. Я благословляю тебя, милая!

Я не видела ничего, слезы лились ручьем, стекая по подбородку, старалась не хлюпать в трубку.

- Спасибо, пап.

- Фотку пришли мне, Стеш, внучки моей.

Я убрала телефон к груди не в силах справиться со слезами. Душу рвут слова, теплом падают, сил нет удержать слезы.

- Пришлю. Люблю тебя, пап. Маме скажешь сам.

- Скажу! Не бойся ничего, Стеша, ты у меня самая лучшая получилась, нельзя так, конечно, Бог простит, лучшая и есть.

Я выдыхала шумно, стараясь привести себя в порядок, вбирая воздух полной грудью, промокнула слезы платком.

Может тут остаться, папка будет плакать, хотя мы с ним видимся редко, у него хозяйство, внуков полон дом, так же и буду раз в год приезжать.

Я зашла в дом к Аглае, села за стол.

- Павел твой скоро женится. Как на работу выйдет, так его в теплые рученьки и возьмут.

Я горько усмехнулась.

- Сколько тебе лет, Аглая?

- Сорок три. Стеша, я соединю тебя с духом, он все расскажет тебе, отказаться еще можно.

- Давай, я согласна.

Я не знала, во что я ввязываюсь, но всё моё нутро меня направляло довериться.

- Закрой глаза.

Аглая начала тихо произносить слова, что-то плавное, тягучее, словно пела, я уплывала в сон, в голове стал отчетливо звучать голос:

«Что бы не происходило с мирами, хоть одна ведьма да останется. Ну, здравствуй, ведьма, мы тебя ждали. Глаз своих не показывай, откроешься лишь тому, кому доверишься, носи на плечах горб, чтобы тебя не распознали. Исцели Белогора, исцелишься сама. Сказать что хочешь?

- Да. Аглае помогите, пожалуйста.

- Да, как без неё-то, ведьму эту заберем, ей еще доделать на Земле кой-чего надо. Все? За себя не просишь?

- Я горбатая буду?

Голос засмеялся.

- Ты ведьма, самая красивая ты будешь!»

В голове темнота, в мыслях пустота, чувствую, на меня накидку с капюшоном одевает кто-то, я под тяжестью сгибаю плечи, сильно сутулясь, чувствуя на спине огромный увесистый груз, как камень, на лицо эти же руки цепляют маску, и я слышу голоса.

7.

Приоткрыла глаза, помня отчетливо, что смотреть ни на кого нельзя. Страшно. Непонятно. Назад пути нет.

«Папочка, охраняй меня».

Я сидела на полу, на согнутых ногах, камень на спине давил, тяжело, на мне черное шерстяное одеяние длинное, церковное будто. Я еле пошевелила пальцами, трогая материал, грубое сукно, на лице у меня, как у Аглаи, тканевая маска, длинная, которая закрывает глухо лицо, лишь глаза открыты. Голова покрыта платком и ещё капюшоном в придачу. Жесть.

Рядом люди ходят, обувь вижу зимнюю, сапоги меховые, прислушиваюсь, жду. Я одна на полу почему-то, скамью вижу, на ней сидят несколько человек.

- Десятый год зима в Осии, тридцать - у Белогора недуг, запасы зерна закончились, у орков покупаем – отродясь такого не было, уповать лишь на чудо осталось. Целителей со всех земель уже привозили, благо Сурия не мерзнет, даже эльфы были, не знают причины. Проклят, говорят, наш Белогор.

- Верить надо, верить, Миро. Пока дети рождаются – значит, есть еще надежда. Это Мариша приказала всех пускать, чтобы каждый попробовал своё дело лекарское, за такое-то вознаграждение большое. Золотом платить Белогор будет.

- Мариша сама еле живая, тоже с ногами что-то.

- Дык ей лет-то, поди уже восемь сотен.

Я чуть на говоривших взгляд не подняла, когда услышала про восемьсот лет.

- Миро, кто ещё есть? - послышался голос возрастной женщины.

- Эй, - меня толкнули в плечо. – Ты видишь хоть? Пойдешь к владыке?

- Да.

Я стала подниматься. Согнулась в «три рубля», по-другому не получалось, груз на спине пригибал.

- Пошли, увечная, ну, пошли, видишь сама-то?

- Немного, идти могу.

- Голос молодой! Девчонка что ль?

- Девушка.

Сопровождающий вздохнул как-то протяжно-жалобно, шагая рядом со мной. Я видела полы его одежды, кафтан из плотной ткани, штаны, заправленные в сапоги с опушкой, пол перед взором моим был деревянный, ровный. Мы шли и шли. Горб был как валун, давил.

- Белогор, примешь еще одну? - мужчина отворил дверь, спрашивая.

С владыкой этим говорил он на ты, но чувствовалось уважение, забота даже, отеческое что-то.

Меня подтолкнули в комнату.

Мне надо было видеть, я руками подняла повязку на лоб, посмотрела сквозь неё – вижу.

Меня привели в спальню. Огромная кровать аккуратно застелена, в помещении светло, потолки высокие, на полу пушистый ковер белоснежный, в кресле у кровати сидел мужчина, лет сорока. Посмотрела, отмечая: темно-русые волосы, аккуратная небольшая борода, в простой рубахе-косоворотке, простых штанах, босые ноги уверенно стояли на полу. Он был здоров внешне. Как русский богатырь Добрыня, у меня такие ассоциации стали всплывать.

- Зачем лицо покрыла? – голос низкий, властный.

- Лицо поражено, от пожара, нет его совсем, стыдно мне.

- Ммм, сколько тебе, дитя?

Вот сколько мне? Скажу тридцать восемь, как есть – дитя, блин, не, не буду.

- Двадцать.

- Не бойся, пробуй, может, ты, что увидишь, болезная, - сказал безнадежным голосом здоровяк и махнул рукой проводившему меня, чтобы тот вышел.

Я подошла, семеня, села у его ног, взялась за щиколотки. Всё это проделывала по наитию. В руках почувствовала силу. Я вижу! Я! вижу!!!! Чернь в нем, недуг гуляет, заполоняет всего, с ног ползет. Он сильный, борется. Так, мне надо найти причину, а пока надо ослабить боль ему в ногах.

- Вы ходить можете?

- Могу, с трудом, но с каждым днем все больнее.

Он уставился на меня.

- Ложитесь на пол, до кровати я