Перелётная Птица - Нора Ольвич

«- А вдруг найдут»?

Страх меня погнал за ним.

- Подожди, Степан.

- Стёпкой зови. Мне так привычней. Грамоте оне обучены, подумаешь.

Он шмыгнул носом, вновь где-то совсем рядом, я слышала, как мальчишка сморкнулся в темноту и отёр пальцы о штаны, а после взял меня за руку.

Хотелось достать влажную салфетку из сумочки.

«- полное отсутствие воспитания у ребёнка».

Но ударом в висок толкнул смысл сказанных слов этим самым ребёнком о том, что француз повсюду рыщет.

«- какой француз, какой месье, что за бред»!

«- я не послушница»!

«- молчи, дурёха, а то проколешься».

Эта мысль была сродни той, которая бесновалась в голове, когда мы стояли у кабинета директора с Игорем.

«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».

Эта фраза, прилетевшая будто на крыльях той самой птицы перелётной, что показала мне своё крыло в двадцать первом веке, стала девизом всех последующих дней и ночей.

Мы шли со Степаном в ту ночь очень долго. Он молчал, будто, боясь спугнуть меня. И только часа через четыре спросил тихо.

- Устала?

- Да.

- Привал?

- Да.

- Хорошо. Я тут знаю одно место.

Мне кажется, мы вновь направлялись в тот самый лес, который приютил меня днём. Или нет? Верно нет. Ушли уже далеко. Сколько километров отмахали? Но возвращение под укрытие из берёз именно сейчас, казалось, мне очень опасным.

- Не пойду в лес. Давай спустимся к реке и укроемся под обрывом в ивняке.

- И то верно. Ты там схоронилась? После пожара?

- Да.

- Приказчик ваш бесновался больно разыскивая. Говорил, что не вернётся без тебя в город. Что батюшка твой генерал с него шкуру сдерёт живьём.

- Пожар?

- Почитай, что седмица прошла. Пленные, раненые французы подожгли поленцу дров и вот... Паника! Оне сами сбежали, прихватив орудие охраны.

- Сбежали?

Мне стало по-настоящему страшно. Пленные. Жестокие и голодные. Звери в обличие людей.

- Ты будто не в себе.

- Страшно мне, Стёпа. Все мечты рухнули, любовь умерла. Я будто целый мир потеряла.

- Слышал я про твоего месье благородного. Бросил он тебя и в Брюссель укатил, так монахини говорили. Не горюй, я тебя доставлю к батюшке.

- А сам?

- На войну подамся. Сытая жизнь, скажу я тебе, на войне. Одно наслаждение канониром возле пушки служить. Кашу в обед тебе положено и краюху хлеба, опять же взвар сладкий. Про масло слышал, но не верю… Каждому, знаешь ли масла не напасёшься…

Слушая наивный бред сорванца, прислушивалась, стараясь не засыпать. Прижала его к себе. Так было теплее.

А ночная река жила своей жизнью. Мягкий плеск водицы создавал особую атмосферу без посторонних звуков. К утру всё окуталось туманом, словно невеста в белоснежном одеянии прошла.

Река явно доносила до нашего внимания плеск своих обитателей — это были рыбы, лягушки, птицы и даже, наверное, таинственные существа, которые прятались в её глубинах.

- Держи корку монастырского хлеба. Он обгоревший немного, но ничего.

- Спасибо.

Мальчишка вытащил из-за пазухи грязный сухарь.

По обе стороны берегов затаились деревья, склоняющие свои ветви к воде, словно желая услышать секреты о создании всего мира. Лунный свет до самого рассвета играл на поверхности, рисуя сказочные картины.

А голоса «таинственных существ» мы точно услышали поутру. И не понимая, что творим, прижались со Степаном друг к другу едва дыша.

- Господи помоги.

- Ш-ш-ш, мамзель. То вроде не французы.

- Какая я тебе мамзель!

- Молчи. Услышат нас. Поутру знаешь, как голоса разносятся по реке? Утром всё по-другому.

Мы долго отсиживались, прячась в ивах, а когда солнце совсем уже встало, осторожно выползи из укрытия. Оглядывались по сторонам, пачкаясь, взбирались вверх по обрыву. Утро было тихим, лишь легкий ветерок шелестел травами, воздух пах сыростью. Вдалеке за полем, виднелся лес, темный и манящий, обманчиво обещающий безопасность.

- Пошли по тракту.

- Тихо как, будто затаились все.

- Не затаились, а ждут француза для сражения. Наши в Можайск сейчас стянули войско.

- Откуда ты знаешь?

- Так, ваш приказчик и говорил об этом.

«- как не сойти с ума»? «- как вернуться домой»?

«- или это Степан сумасшедший и мы скоро все поймём это»?

«- наверное, так и есть: - он из интерната для детей из сложных семей, и нас давно уже разыскивают».

Именно так я и успокаивала себя, теша надеждой.

«- тогда кто поджог монастырь»?!!

«- где я была целую неделю»?

«- Господи»!

В отчаянии с губ слетали сами слова молитвы.

- Ты молись, конечно, но знаешь, нам лучше шибче идти. Если попадём в город к вечеру попрошу тебя дать мне гроши, свечку куплю и поставлю во здравие… Дашь?

- Дам, конечно, как не дать. Слышишь? Кто это?

Остановившись, мы смотрели друг другу в глаза.

Его зелёные с крапинками впитывали мой образ и вроде даже как посмеивались.

- Как есть телега катит. И птица вон взлетела испуганно. Кто это такой смелый? Не знаю. Укройся. Залечь тебе нужно вон в кустах.

- Там болотина.

- Беги!

Я пустилась в бег, задрав юбку, не чувствуя под собою ног и вновь оказавшись в воде, передёрнула от холода всем телом, глубоко дыша.

«- Господи, домой хочу. Чистой воды сумасшествие. Кто-нибудь верните меня обратно! Верните! Я на всё согласна! Я замуж за Игоря пойду… если нужно».

Голоса приближались.

Вода сжимала тело ледяным кольцом, я не могла остановиться. Каждый шаг давался с трудом, ноги утопали в скользком илистом дне, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, прерывистые рывки. За спиной слышался топот, и я знала, что они близко. Руки хватались сами за кусты. Изрезанные, они кровоточили. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди, но страх гнал вперёд, заставляя забыть о боли и усталости.

- Мадемуазель Эжен, вернитесь! Батюшка ваш в Москву собирается. За вами послал. Вернитесь! Он приказал забрать вас из монастыря.

Хотела кричать, что не мадемуазель Эжен я вовсе, что это ошибка какая-то. Что устала до одури, промёрзла и хочу домой к своим настоящим родителям.

«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».

«- выходи к ним, они, явно посмотрев на тебя, признают ошибку».

«- если я сейчас выйду к ним, то да они поймут это, наверное, а я