Перелётная Птица - Нора Ольвич

«- не знаю»!

Ещё вполне осознанно сняла с себя сумочку двадцать первого века и умышленно утопила её в болотине, втаптывая ногами в ил. Повязала платок на голову. А после одумавшись, освободила ступни от кроссовок.

Шла обратно босая, практически по пояс в воде, путаясь в длине юбки, вновь раздвигая руками кусты. Стучало сердце в висках. И хотелось кричать от страха.

Дрожа, кусала губы до крови.

А увидев крупного мужчину в сюртуке тёмного цвета, заглянув ему в лицо, вдруг поняла, что рыдаю взахлёб. И заикаясь буквально не могу сказать ни слова.

- Святые угодники!

Он подхватил меня под мышки, вытянув из воды и вдруг разволновавшись, вконец, кликнул Степана.

- Без сознания она! Живой бы довезти до батюшки, сигай в телегу, стели мешки и шинели.

Всё остальное было бредом.

Меня качало немилосердно и трясло от озноба. В бреду я звала крестьянского мальчика Степана, прося его не бросать меня одну на болотах. А после слышала конную многочисленную поступь, скрип колёс и голоса.

Голоса.

Зовущие меня.

Крики и рыдания.

А ещё видела палату в больнице двадцать первого века и девушку на кровати, трубки, тянущиеся к её вене, и мою мамочку, что склонилась над нею.

- Женечка, они обязательно найдут, кто стрелял!

Она тихо плакала:

- Доченька, ты только живи!

Глава 3

Глава 3

Руки неистово, и с силой сжимали поводья, когда бывалые вояки слышали горячительный шёпот дочери генерала Виктора Михайловича Бутенева.

В бреду она сбивчиво шептала что-то, стараясь вырваться из рук лекаря. Рассказывала о том, как бежавшие пленные французы, без разбору стреляли в послушниц и монахинь на берегу речушки близ горящего монастыря.

Она замолкала и тогда, только совсем равнодушный не читал в душе молитву, желая только одного: - довести девушку живой до родной бабки, которая проживала в Москве.

А после она звала Степана, и только когда деревенский, крепостной мальчишка, сидя рядышком на сене, шептал ей о том, что всё у них будет хорошо, девушка забывалась спокойным сном.

Небольшой вооружённый отряд выехал из Можайска, почитай, как день с небольшим назад. Его ход сдерживали едва ползущие по дороге телеги с раненными. Но для того он и был отряд, чтобы сопровождать.

* * *

Время медлило, и каждый час был испытанием. Это было вчера. Солнце всё выше поднималось, обжигая землю, и все в обозе старались сохранять спокойствие.

Раненые, укрытые под простыми холстами, тихо стонали от боли. Патрульные солдаты, настороженные и усталые, не могли позволить себе расслабиться. Всем до сих пор слышались звуки сражения — глухие разрывы и громкие крики, топот копыт и лязг оружия.

А сегодня поутру, возможно, часа через четыре, как расцвело, вдали, на линии горизонта стали видны кремлёвские купала Первопрестольной.

Оставалось совсем немного.

Это было и хорошо, и плохо.

Ведь линия фронта неумолимо приближалась.

* * *

Можайский предводитель стал заниматься военными приготовлениями, когда ещё война не началась и француз не перешёл Неман.

Ситуация перед летом 1812 года была не то чтобы странной, она предсказывалась слишком многими. Но в это не верили. К тому времени русские воины уже не раз сталкивались с французскими войсками на европейском театре военных действий. К началу войны Бонапарт подмял под себя всю Европу, однако он оставался быть нашим союзником.

Императорский двор имел полную информацию о возможном нападении. Однако в это мало верилось.

И всё же на основании рескрипта царя – батюшки Александра I, по его личному распоряжению приглашали «в военную службу» на военное время отставных штаб - и обер-офицеров, «имеющих силу и способность продолжать службу и известных в кругу дворянства по доброму их поведению, притом не за порочные поступки отставленных...»

Городничий и земский суд Можайска оповещали всех отставных офицеров, а предводитель дворянства свидетельствовал способности и беспорочное поведение призываемого на службу, обеспечивал его прогонными деньгами во время следования к месту формирования полков.

Вся эта работа ускорилась с приездом в Москву императора Александра I. Он проезжал из Смоленска, где получил известие о ратификации мира турецким султаном, и можайцы с восторгом встречали царя.

В этот день гражданский губернатор Москвы, господин Обресков просил генерала Астафьева, чтобы он при содействии можайского, исправника и городничего поспешил пригласить в Москву благородное дворянство «для совещания и руководствования всеми ополчениями».

Как сейчас всё это пригодно было и необходимо.

И как же многого всё же не хватало.

Француз, сметая всё, шёл на Москву, словно ураган, несущий разрушение. Его армия, огромная из-за наёмной силы, взятой почитай из всей Европы, двигалась с неумолимой решимостью, оставляя за собой пепелища и опустошённые деревни.

Казалось, ничто не сможет остановить его прорыв, ни реки, ни леса, ни сопротивление русских войск. Но чем дальше он углублялся в бескрайние просторы России, тем сильнее ощущалось сопротивление самой земли.

Москва же, словно мираж, манила его, обещая победу и славу.

* * *

Генерал, не переставая, всматривался в лицо дочери. Будто и не она лежит, свернувшись, укрытая одеялами. И только родинка под правым глазом, крошечная матушкина твердила о том, что его подозрения напрасны.

Рассказ крепостного потряс его. Избалованная мадемуазель Эжения, свет в окне для его матушки, единственная наследница угасающего княжеского рода, выстояла, много дней, прячась под песчаными обрывами местной реки. Без устали, ночью, держась за руку крепостного мальчишки, утопая в дорожной пыли, шла в направлении города.

«- не просил её наказывать и в излишней строгости держать, не просил… несговорчивая монастырская игуменья, она явно не возлюбила с самого начала его девочку».

Ещё при первой встрече настоятельница монастыря с отвращением ко всему мирскому слушала про историю сватовства французского виконта к княжне. Хотя благородством и серьёзными намерениями там и не пахло вовсе. Видать после революции перевелись во Франции аристократы.

Как только узнал виконт, что Наполеон собрал войска у границ все его благие намерения в отношении юной аристократки из Москвы, покрылись дымкой тумана.

А после и вовсе выяснились нелицеприятные факты об эмигранте и о его деятельности в Первопрестольной.

* * *

Вся работа французской разведки обычно оставалась в тени, ибо её затмевали военные победы французского оружия. Но почва для них в определённой степени была подготовлена именно шпионами.

Такими, как неугомонный и по-своему очень отважный месье Жан-Ноэль де Бурже.

Именно такая агентура проникала в нашу империю под видом аристократов, монахов и торговцев. Активно использовались жившие в