Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай - Тамуна Менро

Всего штырит и выворачивает наизнанку. Креплюсь сохранить спокойствие. Оно нужно нам обоим. Мне, в первую очередь. — В тюрьме было весело. — Ее глаза расширяются, вспыхивая ужасом, но ее псевдо беспокойство мне не нужно. — Я хочу знать все. Почему ты украла мою дочь и похоронила меня?

— Дочь?..

Мы с Настей одновременно замечаем остолбеневшую Лизу с округлившимися глазами. Она все слышала. Куртки из рук девушки бесформенной кучей сползают к ее ногам. Лиза этого не замечает, переступает через них и шагает к нам. Повисает тенью на побледневшей матери, не решаясь встретиться взглядом со мной.

— Мам? — Та молчит. — Мам! — повторяет Лиза. Ответа нет, и тогда ее зов становится требовательнее: — Ма-ма!

Ноги Насти подкашиваются, она начинает конвульсивно открывать рот, цепляясь им за воздух, оттягивает кофту с шеи.

— Мама, тебе плохо?

— Хорошо, доченька, все хорошо. — Настя все еще тянет кофту вниз. Судорожно хватаясь за дочь. — Дома. Я все расскажу дома.

Ловлю быстрый и испуганный взгляд Лизы. Она трясется вся, вот-вот впадет в истерику. Не успеваю отвлечь обеих, как дочь протыкает мыльный пузырь созданной для них Настей реальности вопросом-скальпелем:

— Он мой папа, да?

Взрыв пузыря. Ошметки вранья разлетаются в стороны. Оседают липкой рваниной. Ее не склеить, не стянуть придуманной заплаткой. Настя комкает мою кожу взглядом, пытается выдавить из меня хоть что-то, чтобы помочь ей объясниться. Но я тот еще сукин сын, не поддаюсь на ее уговоры и вынуждаю покончить с ложью:

— Говори. Она должна знать.

Тяжелый вздох не вызывает сочувствия. Только раздражение и горечь.

— Соня… доченька… Послушай… Я все расскажу… — Прерывистость ее слов выдает отчаяние, безысходность. Вранье — это плесень, которая, как ни старайся ее затирать и прятать, рано или поздно выступит неприглядной серой массой. — Твой папа… не погиб. — Всхлипывает. Но я не дрогну, не поддамся этому спектаклю, разыгранному для Лизы. — Вот он, перед тобой. Я не могла сказать тебе правду раньше. Я все объясню. Дома.

— Он бросил тебя? — тонкий голосок дочери и ее предположение душат, кромсают, растаптывают. Она больше не смотрит на меня, словно меня здесь нет. Но я здесь и не готов растягивать пытку признаний и дальше.

— Отвечай, — рявкаю на Настю, а подпрыгивают обе.

— Нет. Это я… Все я…

— Но ты говорила… — еле слышно хныкает Лиза.

— Я попал за решетку. За непреднамеренное убийство человека, — говорю как есть, плодить ложь и недосказанность не собираюсь, какой бы горькой ни была правда. — Твоя мать развелась со мной, сбежала, прихватив тебя. И не давала о вас знать.

— Почему? — Смотрит в пол, не на меня. — Ты желал нам зла? Был жесток? Опасен?

Затянувшееся молчание Насти становится невыносимым.

— Да я любил вас больше жизни!

От моего ора Настя морщится, но приходит в себя и с шумным выдохом начинает говорить:

— Он любил нас. Тебя, — тянется рукой к дочери, но Лиза делает шаг назад. Еще один. Вижу, как ей плохо. Она вот-вот рванет от нас подальше.

— И сейчас люблю. — Наступаю на дочь медленно, чтобы не спугнуть, пока ее заторможенная мать приходит в себя. — Не убегай. Мы, Шишкины, сильные. Мы с этим справимся, Лиза, то есть, Соня. — Судя по растерянному выражению лица дочки, она понятия не имела, как ее зовут на самом деле. — Я так долго тебя искал. И нашел. Прошу, не беги. — Малышка горестно всхлипывает, но перестает пятиться. — Иди ко мне. — Не даю ей опомниться и притягиваю к себе, глажу по волосам, шепчу в них, приговаривая: — Я нашел тебя. Нашел. Нашел.

Она не обнимает меня в ответ. Но и не вырывается. Захлебывается слезами, сотрясаясь всем телом. А я не в силах от нее оторваться. И будь я проклят, если кто-то отнимет ее у меня.

Мы едем к Насте домой. Адрес незнакомый. Мать и дочь сидят на заднем ряду сидений. Тишина в салоне ковыряет нервы, сводит зубы до боли. Включаю музыку, чтобы приглушить молчание. Гоняю в голове стремительный поток мыслей. Как я не додумался, что они могли изменить имена? И, самое главное, зачем? Появился новый мужик и поэтому избегала контактов с бывшим? Я никогда не был плюшевым зайчиком, но и извергом, врагом своему ребенку тоже. Отсидел бы и в любом случае настаивал на встречах с Лизой, совместном воспитании — да, но неужели она боялась, что отберу у нее ребенка? Хотя… Мог бы? Нет. Даже злясь на нее, ненавидя, не смог бы.

Что-то здесь не бьется. И сдается мне, связано это с изуродованным лицом Насти. Ее похитили? Пытали? Кто? Только один человек приходит на ум. Петров. Нет, даже для него это слишком. Тогда кто? Кровь наливается кипятком и шпарит изнутри. Кому она могла помешать? А если не она была целью, а я через нее? Совпадение ли, что на меня покушались в тюрьме, оставив на память шрам у правого глаза, не осилив дотянуться до шеи?

Поглядываю в зеркало заднего вида: сидят обе, притихли. Настя вся стянута-перетянута нервами, невидящим взглядом смотрит в одну точку, а Лиза, она здесь и словно не здесь, липнет щекой к окну, чиркая пальцами по запотевшему стеклу.

У музыки не получается сделать обстановку мягче или легче. Мы как три оголенных, но переплетенных между собой нити одного ДНК нашей семьи, и развод, годы вдали друг от друга не могут это отменить. Лиза моя кровь и плоть. Мы навсегда связаны ею с Настей, хотим мы этого или нет. Несмотря на ее бесчеловечный поступок, она была и будет для меня особенной женщиной, матерью моего ребенка. И я даже рад, что наш разговор поставлен на паузу, чтобы я смог обуздать свои темпераментные нейроны и остаться мужиком, а не трясущейся от истерики бабой. Я со всем разберусь. Все решу. Без вариантов — сжал зубы и попер вперед, к светлому будущему.

Мы останавливаемся в одном из спальных районов Екатеринбурга у мрачной пятиэтажки с плешивым уличным освещением. Зачем-то наклоняюсь и сквозь лобовое стекло смотрю вверх на полотно окон со светом в хаотичном порядке. Минут тридцать-сорок до моей квартиры. Моя дочь была так рядом. Так, стоп, Лиза говорила, что они недавно переехали. И снова это “почему” врезается тупой болью в виски. Пора приступить ко всем “потому что”.

Мы поднимаемся на первый этаж гуськом. Первой идет Лиза. Я все никак в голове не могу называть ее Соня, хоть и узнал ее именно под этим именем. За ней тяжело шагает Настя, она же Анна. Замыкаю молчаливую семейную процессию я. Железная дверь кричит