Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

— он оставил ежедневник у её родителей, когда они ездили к ним на выходные. Уже посредине обратной дороги он понял, что забыл его, и у него началась настоящая паника. Истерика. Он звонил, кричал в трубку, требовал вернуться как можно скорее. Говорил, что там все самые важные контакты и записи, что без него он не сможет работать, что «это хуже, чем забыть паспорт». Она тогда впервые увидела, как уязвим он может быть.

А сейчас… он поехал в командировку. И оставил это здесь?!

Марта резко выпрямилась. До вылета ещё было время. Он говорил, что выезжает заранее. У неё есть шанс. Она подхватила ежедневник и вернулась в комнату за ключами от машины. Сердце забилось чаще — в предвкушении, в тревоге, в нетерпении.

Он обрадуется. Он удивится. Он скажет: «Ты не представляешь, как ты меня спасла!». Он обнимет её. Он снова восхитится ею — как тогда, когда она безошибочно знала, где его водительские права, когда он терял документы, а она находила их за три секунды.

Марта накинула лёгкий кардиган, сунула блокнот подмышку и выскочила из квартиры.

В лифте было душно, но она почти не заметила этого. Всё внутри у неё звенело от решимости. Она мчалась на выход из подъезда, почти не касаясь ступеней.

На улице уже вовсю палило солнце, асфальт отливал стеклянным блеском. Машина стояла там, где и должна была стоять — под деревом, которое не спасало ни от жары, ни от обитавших на нём же птиц. Она села за руль, завела двигатель, подождала, пока заработает кондиционер, и, выехав со двора, влилась в уличный поток машин. Навигатор показал время до аэропорта с запасом. Всё будет хорошо. Она даже улыбнулась. Как же он обрадуется!

Аэропорт встретил её прохладой стекла и металла, приправленного мощным промышленным кондиционированием. Автоматические двери распахнулись перед ней, словно приглашая войти в другую реальность — светлую, наполненную позитивным движением, предвкушением путешествий, ароматом парфюмов из магазинов беспошлинной торговли и шуршанием огромных чемоданов. Марта шагнула внутрь, уверенная, собранная, будто она не просто везёт мужу забытый ежедневник, а возвращает в их жизнь что-то утерянное.

Она с удивлением отметила, как легко всё складывалось: свободное место на парковке, короткая очередь на входе, понятные указатели. Всё словно помогало ей сегодня.

Она шла быстро, почти на цыпочках, скользя между другими пассажирами, не замечая суеты вокруг — в голове была одна мысль: успеть, удивить, обрадовать.

Где-то впереди виднелась толпа. Пёстрой лентой извивалась длинная очередь, и Марта замедлила шаг, чтобы рассмотреть их. Где-то в самой её гуще она заметила что-то знакомое — руку, привычно потирающую ручку чемодана. Рубашку, которую она сама гладила. Джинсы, потёртые сзади, с крошечным, практически незаметным пятнышком от краски, о котором он всегда забывал. И затылок — немного редеющий, как ей казалось в последнее время, особо милым образом.

Это был он. Без сомнений.

Она ускорила шаг, как бы расправляя плечи и растягивая улыбку на лице.

Он сейчас обернётся. Увидит её. Удивится. Обрадуется. Он будет тронут. Он скажет: «Как ты узнала? Как ты догадалась? Ты просто волшебница!».

Её рука уже держала ежедневник наготове. Но тут она увидела её. Сбоку к нему нежно прижималась хрупкая фигурка в коротком топике цвета неотбелённого льна и лаймовых шортах, на плече висела парусиновая сумка. Из-за других людей Марта не заметила её раньше.

Она застыла в полутора метрах от него. Может, это не он? Может, совпадение?

Но нет. Глаза не лгали. Рубашка. Джинсы. Чемодан. Его привычка постукивать пальцами по пластиковой выдвижной ручке. Его вторая рука — на талии этой девушки. Легко, буднично. Как будто он всегда держал её так. Как будто она его собственность, второй чемодан.

Марта не могла пошевелиться. Ноги будто приросли к плитке.

Гул аэропорта звучал точно сквозь вату. Звучали объявления — о посадках и прибытиях. Она не отводила взгляда, но перед её глазами замелькала другая картина: летний день, скамейка в сквере, эклеры и два капучино, девичий смех, объятия. Тогда она подумала: может, показалось. Может, ошибка. Но сейчас — никакой ошибки не было…

Они не заметили её. Стояли, склонившись друг к другу, словно весь этот аэропорт был не вокруг них, а где-то в другой вселенной. Девушка что-то шепнула ему на ухо, и он удовлетворённо кивнул и довольно заулыбался. Затем вновь наклонился к ней, поправил ремешок сумки на её плече.

Марта сделала шаг вперёд. Ещё один. И ещё.

Улыбка всё ещё оставалась на её лице — нелепая, застывшая, будто гримаса подвыпившей актрисы, вышедшей не в том акте и не с теми словами. Рука с ежедневником дрожала. Пальцы сомкнулись на кожаной обложке так сильно, что ногти побелели.

Когда она подошла почти вплотную к нему, он будто почувствовал её взгляд, её прерывистое дыхание.

Он обернулся. Их взгляды встретились в упор.

Секунда замешательства. В его глазах почти не осталось ни растерянности, ни тем более ужаса или раскаяния. Ничего. Только лёгкое удивление — словно он не ожидал встретить старого знакомого в столь неподходящий момент. Никаких попыток спрятаться или хотя бы чувства неловкости. Никаких классических фраз типа: «Это не то, что ты думаешь, дорогая!».

Он удивлённо приподнял бровь. И с привычной сухой прямотой произнёс:

— О, ты здесь?

Марта стояла как статуя. Снаружи как бронзовая — тяжёлая, неподвижная, непрошибаемая, но внутри — хрупкая, звенящая, как тонкое стекло ёлочной игрушки в преддверии падения.

Он посмотрел на неё, на девушку рядом с собой. Потом снова на Марту.

— Что ж, хорошо, что это случилось именно сейчас, — продолжил он, словно рассуждая вслух. — Значит, можно будет спокойно уехать и… отдыхать с чистой совестью, так сказать… — Он попытался изобразить если не смех, то хоть какое-то подобие неискренней улыбки, но это ему тоже не очень удалось.

До Марты не сразу дошёл смысл того, что именно он говорит. Он понял, что сострить ему не удастся, и замолк. Повисла неловкая пауза.

— Я надеюсь, у тебя хватит такта, чтобы не устраивать сцен в аэропорту? Это выглядело бы глупо, — добавил он уже другим тоном, бросив взгляд по сторонам, будто из-за угла могли показаться ещё какие-то его оставленные дома жёны.

Марта молчала. Слов не было. Не оттого, что их не существовало. А оттого, что язык больше не слушался. Всё, что она могла, это дышать. Едва слышно. Прерывисто.

— Ладно. Пора это всё заканчивать. На развод я подам сам. После возвращения, — сказал он наконец, и в его голосе зазвучало уже раздражение, как у человека, чьи