Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

Он повернулся к девушке и наклонился к чемодану. Что-то сказал ей, взял её чемодан в одну руку, свой в другую. Они двинулись вперёд по очереди. Он не оглянулся.

Марта осталась стоять одна. Рядом — её тень. В руке — бесполезный ежедневник. Перед глазами — пустое место, где только что были они.

Она не знала, сколько прошло времени. Толпа вокруг двигалась, как река, которая огибает лежащий в русле камень. Никто не толкал её. Никто не заговорил с ней.

Марта медленно опустила руку с ежедневником, потом прижала его к груди и сделала шаг в сторону. Не к выходу. Просто — в сторону. К краю зала, где стояли сидения для ожидания. Она опустилась на одно из них, не чувствуя ни веса тела, ни холода искусственной обивки сиденья.

Где-то объявили посадку. Где-то заплакал ребёнок. Где-то с глухим звуком упала сумка.

Марта смотрела в пол. И молчала.

* * *

Марта не помнила, как добралась домой. Как ехала — на своей машине или на такси, где припарковалась, какие улицы пересекала. Всё было как под водой, в густом, вязком тумане. Только шаги — точно чужие. Свои, но словно незнакомые, руки, поворачивающие ключ в замке. И звонкий, равнодушный щелчок замка, когда дверь закрылась за ней.

Квартира встретила её тишиной. Не ночной, не убаюкивающей, а глухой, пустой. Мёртвой.

Марта прошла в комнату, отпустила на пол раскрывшийся ежедневник, как сбрасывают что-то ненужное, отжившее. Босиком прошла в комнату — взгляд не цеплялся ни за что. Только мелькнули белые стены, как простыни в морге, и тени от полуденного солнца, пробившегося сквозь жалюзи.

Она не села. Не легла. Не прислонилась к стене. Она ходила. Молча, почти по кругу — как дикий зверь в клетке. Взад-вперёд по комнате. Потом — по коридору. Потом — снова в комнату. Движение не унимало её, а только распаляло. Мысли гудели, стучали, как пчёлы в банке. Гнев начал подниматься изнутри — медленно, клокоча, заполняя всё.

Но гневалась она не на него. Не на мужа. И даже не на девицу в шортах цвета лайма. На себя.

— Ну и дура же ты, — вслух бросила она в пустоту, будто плюнула. Голос прозвучал хрипло, чуждо, точно она не говорила вслух с момента той сцены на скамейке в университетском сквере.

— Почему ты решила, что, если делать вид, будто ничего не происходит, всё наладится? Кто тебе это внушил? В какой сказке ты живёшь?

Она резко повернулась, ударила ладонью по косяку двери. Больно. Ладонь тут же покраснела, но боль её хоть как-то отрезвила.

— Проблема не исчезает, если её не замечать! — почти выкрикнула она, будто обращаясь к кому-то ещё, находящемуся в этой комнате.

Всё возвращалось. Сквер. Скамейка. Эклеры. «На развод подам я сам». Его взгляд. Поднятая бровь. Не испуг. Не вина. Просто — неудобство перед посторонними людьми. Как будто она вторглась в чужое купе поезда, а не в свою собственную жизнь.

Марта снова пошла кругами по квартире — теперь уже быстрее. Шаги глухо отдавались эхом от стен. Она пыталась выместить злость, сжечь её движением, но она лишь росла.

Это ты сама всё разрушила! Ты и твоя трусость! Твоя глупая надежда!

Всё вдруг стало очевидным, кристально ясным, как под лупой — так ей казалось. Пазл сложился — только картина оказалась уродливой, жалкой, как выцветшая афиша дешёвой столичной антрепризы в глухой провинции.

Марта остановилась в коридоре, прислонившись лбом к прохладному зеркалу шкафа.

— Почему ты не поставила всё на свои места ещё тогда? — прошептала она. — Почему не спросила? Почему не посмотрела ему в глаза и не сказала: «Я всё знаю»?

Она закрыла глаза. Её сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу, улететь, избавиться от ненавистного тела, от этой квартиры, от этих стен, пропитанных голосами прошлого, запахами, прикосновениями.

В сквере. В тот день, когда она видела их вдвоём на скамейке, всё уже было ясно. Ей не показалось. И она знала это. Уже тогда. Но выбрала не замечать. Спряталась. Сделала вид, что ничего не произошло. Как ребёнок, затаившийся под одеялом от смертельной опасности.

Она оттолкнулась от зеркала, зашагала к кухне и остановилась у стола. На нём — остатки утреннего завтрака. Хлебные крошки, ложка в пустой тарелке, надкушенное яблоко.

Он не жил с ней. Он жил рядом с ней. Из вежливости? По привычке? Из удобства?

— Комфортная тень, — прошептала она. — Фоновый шум. Удобная фигура вне кадра. Не мешаю, не лезу, не задаю вопросов. Просто сосуществую. Утром, вечером. Иногда.

Внезапно её передёрнуло.

Отвращение.

К себе. К своим мыслям. К своей покорности, глупости, наивности. К своей вере в то, что какие-то эклеры могут что-то исправить. Что поездка в аэропорт — это путь к примирению, а не к приговору.

— Ничтожество, — прошептала она сквозь зубы. — Я ничтожество!

Как будто кто-то вылил на неё ведро грязи. Прямо на голову, при всех, не оставив ни шанса спрятаться или вытереться. Она провела рукой по лицу — словно могла стереть эту внутреннюю мерзость, это липкое чувство унижения.

Одежда вдруг стала невыносимой. Как чужая, враждебная кожа, которую тело отторгало. Всё жгло, кололо, давило. Марта расстегнула пуговицы, стащила с себя рубашку, бросила её на стул. Тело всё равно не дышало.

Она рванула к окну, распахнула створку настежь. Никакой прохлады. Нечем дышать! С улицы ворвался горячий воздух, пахнущий раскалённым асфальтом, бетонной пылью и чем-то кислым — перегаром большого города.

Как воняет эта жизнь! Как мерзко быть собой!

Марта прижалась лбом к оконной раме. А внизу, как и всегда, текли реки машин. Люди двигались точками, как муравьи — туда, сюда. Живут, бегут, суетятся. А она? Кто она среди них? Посмешище…

Марта стояла у окна, и всё в ней дрожало — не тело, а внутри, как стекло большой витрины перед трещиной. Город внизу шумел, двигался, жил. Люди спешили, кто-то разговаривал по телефону, кто-то шёл с цветами, кто-то с пустыми руками — никому не было до неё дела. Она была лишь точкой, пылинкой на стекле, никем не замеченной.

Одно движение. Просто шаг. Один шаг — и всё.

Она посмотрела вниз. Поток машин, крыши, асфальт. Как же высоко. И как легко.

Словно кто-то шепнул в самое ухо: «Зачем терпеть дальше? Ведь боль не прекратится. Он ушёл. Он выбрал. Ты одна. Всё кончено. Это — выход».

Марта сглотнула. Медленно, с трудом. Ладони вспотели ещё сильнее. Она не осознавала,