Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

Слёзы текли беззвучно, одна за другой, и каждая была как маленькое прощание — с тем Исламом, которому я однажды безоговорочно поверила.

С тем, кто говорил со мной вполголоса, будто боялся спугнуть. Кто смотрел так, словно я была чем-то драгоценным и очень хрупким. Я вспомнила его руки — тогда они были тёплыми, осторожными, чуткими. Вспомнила, как он впервые коснулся меня, и сердце ударилось о рёбра так сильно, что перехватило дыхание.

Тогда он казался крепостью. Опорой. Мужчиной, за чьей спиной можно спрятаться от всего мира.

«Куда он исчез? — думала я с горечью. — В какой момент этот человек… умер?»

Теперь рядом был незнакомец. Чужой. Жестокий. С холодными глазами, в которых не было ни трепета, ни сомнений — только право и власть. Человек, для которого я перестала быть женщиной и стала функцией, обязанностью, телом.

И сколько бы я ни плакала, сколько бы ни цеплялась за воспоминания, вернуть его обратно было нельзя. «Того» Ислама, похоже, больше не существовало.

А значит, и «та» Мадина тоже должна была исчезнуть.

Глава 8

Подготовка к свадьбе началась сразу же — на следующий день. Если Ислам принимал какое-либо решение, оно не обсуждалось — оно исполнялось быстро и чётко.

— Нужно всё сделать в ближайшие недели, — отдал он приказ.

И дом наполнился движением. Телефон Ислама не умолкал: мероприятие должно было стать по-настоящему роскошным — совсем не как наша с ним довольно скромная свадьба. Старшие мужчины обсуждали условия, младшие выполняли поручения. Женщины выбирали наряды — для них это был всего лишь очередной повод выгулять свои брильянты.

Никто не говорил вслух, что невеста уже беременна, но об этом знали, кажется, вообще все. И делали вид, что всё идёт «как положено».

Нельзя было затягивать: никакого долгого сватовства, никаких месяцев ожидания. Главное — узаконить ребёнка. Всё остальное вторично.

Я наблюдала за этим со стороны, чувствуя себя прозрачной. Со мной почти не разговаривали, меня игнорировали. Даже смотрели сквозь меня.

И это было самым страшным. Меня будто аккуратно отодвинули в сторону, чтобы я не мешала.

Ислам ходил по дому воодушевленный, даже довольный. Он словно вернул себе утраченное равновесие, ту уверенность, которую, как мне казалось, он потерял после рождения второй дочери. Теперь у него был план. Был сын. Было будущее, в котором для меня не оставалось места, кроме отведённого.

Я всегда знала, что мужчина имеет право на вторую жену, если он может обеспечить её так же, как и первую. Ислам мог. У него было столько денег, что он мог взять и третью, и четвёртую. Но мне всегда казалось, если мужчина по-настоящему любит, то ни за что на свете не отодвинет женщину на второй план.

Ислам, видимо, меня уже не любил.

Каждый день, наблюдая за торопливой подготовкой, я умирала внутри. И мне даже не на кого было опереться. У меня не было никого и ничего на свете — ни одного плеча, к которому можно приклониться, ни одной двери, за которой можно укрыться. Ни имени, которое кто-то произнёс бы вслух в мою защиту.

А у Ислама была не просто семья — а крепко спаянный клан, где каждый был опорой, стеной, оружием.

Один из его братьев был главным врачом городской больницы, другой владел половиной коммерческих помещений в городе, третий занимал должность прокурора. Четвёртый — адвокат, знавший, как превратить любой проступок в недоразумение, а любую жертву — в виноватую.

Вместе они владели городом.

Пойти против этой машины — это глупость, без шанса на победу.

Я понимала это слишком хорошо.

Если бы я пожаловалась — меня бы пристыдили. Если бы попыталась уйти — меня бы вернули. Если бы я попыталась бежать…

Об этом даже думать бессмысленно. Без шансов.

Я ловила себя на том, что хожу по дому тише, чем раньше. Что стараюсь не попадаться на глаза, не задерживаться в общих комнатах, не слушать разговоры, в которых решалась моя судьба без моего участия. Я стала тенью — законной женой, чьё присутствие терпели, но чьё мнение больше не учитывали.

Дата уже была объявлена. Осталось обсудить детали и закрыть последние вопросы: подарки, наряды.

Я узнала об этом позже всех остальных — вечером, когда ко мне заглянула жена одного из братьев Ислама. Алия всегда была ко мне добрее и снисходительнее остальных. У неё тоже рождались девочки, но, в отличии от меня, здоровье позволяло ей рожать каждые два года, и её третьим ребёнком стал долгожданный мальчик. Она пришла проведать детей, спросить, как я себя чувствую. Мы долго говорила ни о чём, но главную тему игнорировать становилось всё трудней, словно гигантского слона в комнате.

А потом Алия достала телефон.

— Я сегодня видела её, — сказала она тихо и огляделась, словно в детской кто-то мог нас подслушивать. — В ресторане…

Я не спросила «кого». Мне не нужно было. Это было слишком очевидно.

И, прежде чем я успела сказать, что не хочу её видеть, она повернула ко мне экран.

Фотография была сделана украдкой, издалека. Плохой ракурс, неидеальный свет — но даже так было очевидно, что девушка очень красивая. И очень молодая.

Она сидела за столом, нарочито покорно опустив глаза с наклеенными ресницами.

— Тихая, — продолжала Алия, украдкой наблюдая за мной. — Вроде воспитанная. Старшим понравилась.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Чем дольше я всматривалась в фотографию, тем отчётливее видела то, что сначала ускользнуло от взгляда. Её лицо было слишком… совершенным. Скулы — явно не той формы, которую даёт природа. Губы — чрезмерно полные, яркие. Кожа — безупречная, как после бесконечных уколов и процедур. Это была красота, собранная по частям умелыми руками косметологов.

И платье. Скромное закрытое платье было покрыто стразами и блёстками так плотно, что резало глаза. Будто она сидела не за семейным столом, а под софитами. Даже платок — да, платок на ней уже был — не скрывал, а подчёркивал. Он был частью образа, аксессуаром, ещё одним элементом роскоши, а не знаком скромности.

Я вернула Алие телефон. Руки слегка дрожали, и я крепче прижала к себе Сафию.

— Она знает обо мне? — спросила я, не поднимая глаз.

— Конечно знает. Ты не переживай. Всё будет… как положено.

Как положено.

Эти слова всегда означали только одно: тебе придётся смириться.

— Мне она показалась неплохой девушкой, — продолжила говорить Алия. — Спокойной. Ты смотри, может вы даже сможете поладить…

— А ты… — я подняла на неё глаза. — Что