Соперники по любви - Диана Эванс

Рауль пожал плечами с той неподражаемой грацией, которая была присуща только ему — лёгкое, почти неуловимое движение, означающее, что вопрос не задел, не ранил, просто скользнул по поверхности.

— Не встретил ту самую, — ответил он просто, и в голосе его не было ни капли сожаления, одна лишь констатация факта.

— А какая она та самая? — журналистка подалась вперёд, явно надеясь на сенсацию, на откровение, на что-то такое, что можно будет вынести в заголовки.

Рауль посмотрел прямо в камеру. Так, что у меня мороз пробежал по коже, несмотря на тридцатиградусную жару за окном машины. Этот взгляд пронзил меня насквозь, через экран телефона, через годы молчания и через километры расстояния.

— Она не знает, что она та самая, — сказал он медленно, с расстановкой, будто каждое слово вынимал из самого сердца. — И вряд ли узнает, но я надеюсь на это всем сердцем.

Я выключила видео.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать и оставаться той Ледяной Королевой, которую знал весь мир. Глупости, сказала я себе почти вслух, заставляя пальцы разжаться и убрать телефон в сумку. Это не про меня. Не может быть про меня. Просто красивый ответ для камер, просто способ сохранить интригу, простая игра на публику, которую он всегда умел вести блестяще. У него была Кармен, фотомодель, испанка, своя, понятная, правильная. А я я была ошибкой на одну ночь, случайностью, о которой он наверняка пожалел на следующее же утро. Хотя, он как истинный джентельмен, не сказал мне этого вслух.

Машина тем временем затормозила у отеля — роскошного здания в старинном стиле с коваными решётками на окнах и мраморными львами у входа. Я выдохнула, поправила солнечные очки, спрятав за ними глаза, в которых наверняка читалось слишком много и вышла из машины под ласковое мадридское солнце. Швейцар в ливрее распахнул передо мной тяжёлую стеклянную дверь и я ступила в прохладный полумрак холла, где кондиционеры гудели ровно и убаюкивающе, смешивая запах дорогого парфюма с ароматом свежесваренного кофе из расположенного в углу лобби-бара.

Первое, что я увидела, войдя это его спину.

Рауль стоял у стойки регистрации, метрах в десяти от входа и разговаривал с портье. Я узнала бы эту спину из тысячи — широкие плечи, которые я помнила под своими пальцами, лёгкие льняные брюки, идеально сидящие на бёдрах, белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывающую загорелые предплечья с едва заметными венами. Он смеялся чему-то, запрокинув голову и этот смех, долетевший до меня сквозь гул холла, ударил под дых сильнее любого удара на корте.

Я замерла и будто весь мир остановился вместе со мной.

Время остановилось полностью до звона в ушах. Люди вокруг превратились в размытые тени, звуки стихли, остался только он — его спина, его смех, его присутствие, заполнившее собой всё пространство.

Он обернулся. Случайно, я полагаю. Просто повернул голову в сторону входа, может быть, почувствовал взгляд, может быть, совпадение, я просто этого не знаю. Но наши взгляды встретились и мир перестал существовать.

— Ксения, — сказал он тихо. Так тихо, что я скорее прочитала это по губам, чем услышала.

— Рауль, — ответила я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым, но точно не моим.

Пауза повисла между нами — длинная, тягучая, как вся моя жизнь, прожитая за эти три года. Три года молчания, три года попыток забыть и убегать от себя самой и от той ночи, которая разделила мою жизнь на до и после. Три года, в течение которых я растила нашего сына, смотрела, как Матвей улыбается его улыбкой, хмурится его лбом, тянется к ракетке раньше, чем научился говорить.

Он смотрел на меня, а я неотрывно смотрела на него.

И я поняла вдруг, с кристальной ясностью, от которой захотелось закричать: всё было зря. Три года молчания, три года попыток забыть, три года убегать, всё это рассыпалось в прах в одну секунду, в одно мгновение, когда его глаза встретились с моими.

Потому что стоило ему посмотреть на меня вот так, и я снова превратилась в ту девушку из нью-йоркского бара, которая мечтала остановиться. Которая хотела хоть на минуту перестать быть Ледяной Королевой и побыть просто женщиной. Которая позволила себе ту ночь, не думая о последствиях.

Только теперь останавливаться поздно. У меня есть сын. Наш с ним сын. Маленький мальчик с карими глазами и испанским темпераментом, который ждёт меня дома за тысячу километров отсюда, который смотрит на фотографии папы-теннисиста и не знает, что этот красивый мужчина на экране не просто спортсмен, а часть его самого.

И я не знаю, что делать с этой правдой.

Я не знаю, что делать с ним, стоящим в двух шагах и смотрящим на меня так, будто я ответ на все его вопросы. Ничего не знаю и ничего не могу поделать с этим.

Кроме того, что сердце моё разрывается на части прямо сейчас, в холле мадридского отеля, под равнодушным взглядом портье и тихую музыку, льющуюся из динамиков.

Глава 7

Глава 7

Мадрид, отель «Ритц», 17:23

Я стою в холле отеля и чувствую, как пол уходит из-под ног, медленно, но неумолимо, словно кто-то невидимый выдернул из-под моих ног всю твердую поверхность, оставив только зыбкую пустоту, в которую я сейчас провалюсь и это падение будет длиться вечность, а может, всего лишь секунду, но в любом случае приземление будет очень болезненным. Это смешно, думаю я, глядя на него и пытаясь одновременно дышать, не падать в обморок и сохранять то самое выражение лица, которое мир привык видеть на всех турнирах Большого шлема — холодное, отстраненное, непроницаемое. Я Ксения Воронова. Я выигрывала финалы под давлением двадцати тысяч человек, которые орали так, что дрожали трибуны. Я держала удар, когда весь мир писал, что моя карьера закончена, когда эксперты хоронили меня после каждой второй травмы, когда спонсоры отворачивались, а букмекеры списывали со счетов. Я рожала одна в чужом городе, стране, без поддержки и без близких, без него, и выжила, вырастила