Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник

что он при этом чувствует. И он — её. Они смотрели друг другу в глаза и не отводили взгляд, и каждый видел в глазах другого своё собственное отражённое удовольствие, удвоенное, возвращённое назад.

Аэдрис двигался медленно. Очень медленно — потому что спешить им теперь было совершенно некуда, у них было триста лет впереди, и эту первую связанную ночь он растягивал, как растягивают самое лучшее. У него ладонь была под её затылком. Метка на её ключице горела ровным светом, заливая перламутром обоих. И когда они подошли к краю — они подошли к нему вместе, не по очереди, а одновременно, потому что через связь иначе уже и не получалось: его нарастание было её нарастанием, и наоборот, и они на этой общей, удвоенной волне сорвались в один и тот же миг.

Это было — Вера потом не могла объяснить, и Аэдрис не мог, и они оба это признавали, — это было больше, чем тело. Тело было только частью. Главное было в том, что они впервые были не двое. Они были — двое, ставшие связанными, и каждый чувствовал каждого, и ни один из них больше никогда в жизни не будет по-настоящему один.

Когда всё стихло, они лежали рядом — она на его груди, он обнимал её одной рукой. Рана у него на боку, заживающая, была с другой стороны, и Вера машинально, даже сейчас, лежала так, чтобы её не задеть. Лекарь в ней не выключался никогда.

— Аэдрис.

— Да.

— Я тебя чувствую даже сейчас. Когда мы просто лежим.

— Я знаю. Я тебя тоже. Это так теперь будет всегда.

— Это не утомляет?

— Нет. — Он подумал. — Это как… у тебя же есть твоё собственное тело. Ты его всё время чувствуешь — руки, ноги, дыхание. Но это тебя не утомляет, потому что это ты. Вот так же — теперь я чувствую тебя, и это меня не утомляет, потому что ты теперь — тоже в каком-то смысле я. И я — ты.

— Это красиво.

— Это правда. Красиво — потому что правда.

Они помолчали.

— Аэдрис.

— Да.

— Мы теперь муж и жена?

— По законам Архипелага — да. С момента, когда ты проглотила жемчужину. Связь — это и есть брак. У нас нет отдельной свадьбы, как, наверное, у вас. Связь — это всё сразу.

— Значит, я замужем.

— Значит, ты замужем.

Вера тихо рассмеялась — в его грудь.

— Если бы мне полтора месяца назад сказали, — проговорила она, — что я выйду замуж за дракона, путём проглатывания жемчужины, на острове, под луной, в круге из белых камней, со свидетелем — морским оборотнем…

— Ты бы не поверила.

— Я бы вызвала тому человеку врача.

Аэдрис рассмеялся — настоящим смехом, грудным, и Вера почувствовала этот смех и ухом, прижатым к его груди, и изнутри, через связь. Это было — самое удивительное ощущение в её жизни: чувствовать чужой смех как свой.

— Вера.

— Да.

— Спасибо.

— Перестань мне говорить «спасибо». Ты это говоришь третий месяц подряд.

— Я буду говорить это ещё триста лет. Привыкай. Это часть нашей… как ты это называла… профессиональной близости.

Она засмеялась снова. Он обнял её крепче. За окном стояла полная луна, и метка на её ключице тихо, ровно, счастливо светилась перламутровым светом, и где-то у него под рёбрами в ответ светилась большая жемчужина, и они оба это чувствовали, и оба засыпали с этим чувством.

Глава 19. Восемь Течений

«Лазурное Утро» вошло в гавань Сар-Аммата на пятьдесят восьмой день после того, как Вера впервые открыла глаза в этом мире.

Она стояла на палубе рядом с Аэдрисом. Город приближался — белый, рассыпанный по холмам, с Лазурным Двором на дальней скале и тонкой нитью водопада. В первый раз Вера увидела этот город из носилок, ничего не понимая, перепуганная, в чужой одежде, с одним желанием — проснуться. Сейчас она смотрела на него с палубы императорского корабля, в простом дорожном платье, с камнем из истока под левой ключицей, с меткой, которая горела тихо и ровно, и с маленькой тёплой жемчужиной в груди, которая делала её женой человека, стоявшего рядом.

Город не изменился. Изменилась она.

— Странное чувство, — сказала Вера.

— Какое?

— Я возвращаюсь домой. В город, где пятьдесят восемь дней назад я не знала ни одного человека и ни одного слова. А сейчас я возвращаюсь — домой. По-настоящему. У меня там Иссара, Тэо, Шенн. У меня там работа. У меня там, — она усмехнулась, — Дом. Целый Дом, с большой буквы.

— Это и есть то, что называется «прижиться», — сказал Аэдрис. — Это случается не в один день.

— У меня ушло пятьдесят восемь дней, чтобы в чужом мире появился дом.

— У некоторых уходит вся жизнь. У некоторых не получается совсем. Пятьдесят восемь — это быстро, Вера. Это очень быстро.

Они помолчали, глядя на приближающийся берег. Кай’ри стоял на носу — он за месяц на острове вытянулся ещё, и теперь это был уже не совсем мальчик; что-то в плечах, в линии шеи говорило, что года через два-три на этом месте будет стоять юноша. Налани была в рубке — «Морскую Ведьму» она оставила в порту, а «Лазурное Утро» вела сама, как привела когда-то на остров.

— Аэдрис.

— Да.

— Что будет, когда мы сойдём?

— Совет. Не сегодня — через два дня, я уже отправил гонца. Восемь Течений соберутся, чтобы подтвердить всё, что произошло в наше отсутствие: роспуск Дома Чёрного Течения, признание Дома Морского Утра, итоги дела Верана. Это формальность — всё уже решено. Но формальность важная. Архипелаг должен увидеть нас обоих в зале, живых, рядом, после всего. Это и есть управление: иногда нужно просто стоять там, где тебя видят.

— А до Совета?

— До Совета — два дня. Их я отдаю тебе. Иссара, Тэо, твой кабинет, твои дела. Я в эти два дня — просто муж, который ходит за тобой и носит то, что тяжело.

Вера тихо засмеялась.

— Император, который носит сумки.

— Император, который носит сумки за главой Дома Морского Утра. Это, между прочим, совершенно протокольно. У нас Восемь Домов равны. Я тебе не выше. Я тебе ровня. Просто у меня Дом старый, а