Развод. Любить нельзя вернуться - Ирина Романовская

— Я не хочу уезжать, Каро, не обсудив случившееся. Но мне надо вернуться домой, Илья буянит у поста консьержки. Полиция приехала.

— Илью выпустили? Когда? Как?

— Сегодня.

Телефон Назара вновь заполняет пространство моей кухни громкой мелодией входящего звонка. На экране светится фотография Горского-младшего.

— Ты его не встретил? Он будет жить у тебя? — десяток вопросов вертится на языке.

— Я могу приехать через пару часов? — Наклонившись вперед, Назар заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Лучше утром. Я должна все обдумать.

Бывший муж кивает в знак согласия, гладит тыльной стороной пальцев мою щеку. Руками упираюсь в напряженный живот Назара, когда нежный, почти невесомый поцелуй касается левого уголка моих губ.

Замираю, не в силах сделать вдох. Жду, пока захлопнется входная дверь квартиры. Только потом облегченно выдыхаю, ослабляю плечи. Касаюсь пальцами нижней губы, где все еще ощущаю прикосновение мужских губ.

Будет непросто. Очень непросто.

Глава 32

Каролина.

Не успеваю дочитать первый абзац сказки про Спящую красавицу, как Соня уже сладко сопит у меня под боком. Закрываю книгу, но уходить не спешу. В детской комнате, со всех сторон украшенной единорогами, пушистыми облаками и сказочными бабочками намного проще оградиться от нависших над головой проблем. Здесь легче отмахнуться от мыслей про Назара, Марьяна и о том, что собственно творю.

С ними. И с собой.

Губы все еще горят от поцелуя с одним, щеки пылают от стыда перед вторым. Как разговор о нынешних отношениях перешел в прыжок в прошлое? Как рассудительность и здравый смысл уступили место животным инстинктам и порыву иррациональной страсти?

Глажу спящую дочь по волосам, целую ее макушку. Поправляю одеяло и убираю под стенку пластмассовую куклу, дабы та не перебила ненароком чуткий детский сон.

На цыпочках пробираюсь в свою комнату. Еще раз набираю Марьяна, но в ответ, как и прежде, звучат безликие длинные гудки. Надеюсь, с ним все хорошо.

Как только касаюсь подушки, то царство Морфея в два счета разгоняет рой тягостных мыслей в моей голове. Кошмары, цветные яркие сны, посторонние звуки не тревожат мой обессиленный организм до самого утра.

Открываю глаза одновременно со сработавшим будильником. Первым делом проверяю уведомления в мобильном телефоне. От Марьяна по-прежнему тишина, что откровенно пугает. Он в моем родном городе, но ощущение будто между нами выросли сотни тысяч километров и огромный каньон внизу которого бежит опасная река.

За окном виднеются серые густые тучи, слышно как гудит ветер. Схожая погода бушует и у меня в груди. Холодно, зябко и беспросветно. Чересчур велик соблазн свернуться калачиком под теплым одеялом и не выползать из этого домашнего панциря до самой весны. Ноябрьская апатия топчется на пороге, поглощая остатки яркой теплой осени.

Не позволяю себе расклеиться, лихо отбрасываю в сторону теплое одеяло и встаю на ноги. Пускай цвет неба перекрасить мне не под силу, но вот душевные тучи я вполне способна разогнать руками и превратить их в белые пушистые облака. Главное высоко поднять голову и смело шагнуть вперед навстречу неурядицам.

На таком подъеме успеваю принять душ, нанести макияж и даже уложить волосы феном на браш-расческу. Дочь, в отличие от меня, еле передвигается. Хнычет, что хочет спать и не планирует идти ни в какой детский сад.

— Можно я останусь сегодня дома с тобой, мамочка? — потирая кулачками сонные глазки, досадно тянет Соня. — Ну, пожалуйста, мамочка. Пожалуйста, пожалуйста.

Мое сердце тягостно сжимается. Материнская любовь к собственному чаду опять пытается дать слабину. Разве можно сказать «нет», когда так неподражаемо изображают вселенскую грусть и печаль?

В любой другой день я бы обязательно прогнулась под молящие интонации ангельского голосочка Сони, но не сегодня. Ворох важных вопросов, которые вертятся в моей голове и требуют немедленного разрешения, не позволяют мне размякнуть и сойти с намеченного пути.

Настаиваю, что детский сад и другие дети намного полезнее для Сони, чем общество матери, которая весь день будет вынуждена мотаться по городу и решать взрослые дела.

— Сегодня никак нельзя, — отрезаю я.

Видимо в моем взгляде есть что-то такое непоколебимое, потому Соня не решается продолжить свою печальную песнь о тяготах раннего подъема. Досадно вздохнув, ребенок покорно сползает с кровати и топает в ванную комнату чистить зубы и заплетать волосы.

Несмотря на боевое настроение, плести сложные конструкции на голове зевающей дочери я не рискую. Руки все еще немного потряхивает после вчерашнего вечера. Щеки пылают огнем, когда вспоминаю о том, как бесстыдно себя вела.

Как мог рассказ о проблемах с Марьяном перелиться в жаркий поцелуй с Назаром? Откуда это юношеское безрассудство и нелогичность? Откуда такая смелость и жажда?

Понимаю, что застряла между двух огней. Меня сжирает стыд и чувство вины. Бог знает, что я еще могла сделать, не появись на кухне Соня со своими вопросами.

Мама дорогая!

Щеки опять пунцовые, а на лбу проступает пот.

— Готово! — завязываю последний хвост в упрощенной версии «колоска» и облегченно выдыхаю.

За дверями подъезда нас встречает мелкий дождь и колючий ветер. Холод кусает за нос и щеки настолько сильно, что я не раздумывая тянусь за телефоном. Лучше проехать на такси пятьдесят метров, чем мучиться с простудой минимум неделю.

«Бип, бип» — громкий сигнал клаксона отрывает меня от копания в сумке.

— Каро, Соня, садитесь скорее, — кричит, выскочивший из-за руля Горский. Он приподнимает воротник расстёгнутой куртки, пытаясь защитить собственную шею от дождя и ветра. Открывает для нас двери, подает руку.

Соня с радостью бежит к отцу, я семеню следом. Волнительная жаркая дрожь окутывает плечи, когда наши с Назаром взгляды пересекаются.

— Привет, — бормочу смущенно, когда оказываюсь прямо перед ним.

— Привет, — отвечает он, наклоняясь вперед.

Его ладонь ложится мне на поясницу. Я чувствую её даже через толстую ткань пальто и свитер. Он хочет поцелуя, но я