Истинная троих.Таверна для попаданки - Хелен Гуда

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела знакомую усталость от придворных игр. — Совет, изначально созданный как совещательный орган лучших умов и стратегов для защиты выживания, со временем… стал самостоятельной силой. Их полномочия расширялись с каждым кризисом, с каждой новой угрозой монстров. Они управляют обороной, запасами, наукой, архивами. У них есть своя стража. Мать… она очень сильно прислушивается к их мнению. Она видит в них гарантов выживания. И они умело поддерживают эту иллюзию.

— А что, если они не хотят перемен? — спросила я, поворачиваясь к нему. То, что узнала в архивах, сложилось в страшную картину. — Что если им удобен этот статус-кво? Вечная война с монстрами, вечный дефицит, вечный страх… Это держит всех в узде. Это оправдывает их абсолютную власть. Что, если они боятся не того, что я новая разрушительница… а того, что я могу быть тем, кто эту войну закончит? И тогда их власть, их контроль станут не нужны.

Рауль замер, обдумывая мои слова. В его взгляде вспыхнуло понимание, а затем — холодная ярость.

— Ты думаешь, они готовы погубить даже шанс на исцеление мира, лишь бы сохранить свою власть? — Они уже похоронили легенду и все свидетельства о Первых Сёлах, — напомнила я. — Они называют это ересью. Не ошибкой, не трагедией — именно ересью. То, что угрожает их догме. А догма гласит: «Мы — последний оплот. Вне цитаделей — только смерть и монстры. Любая надежда на иное — измена». Да, я думаю, они способны на это.

Он встал и прошелся по комнате, его шаги были резкими, нервными.

— Мать… она не злая. Она просто устала. Устала нести бремя выживания целого народа. И она поверила, что только Совет знает, как это бремя нести.

— Тогда ей нужно открыть глаза, — сказала я твердо, подходя к нему. Внутри всё сжималось от страха перед тем, что я предлагаю, но отступать было некуда. — Рауль, ты должен поговорить с ней. Расскажи ей о том, что мы узнали. О легенде. О том, что Совет скрывает. Попроси… нет, потребуй для меня аудиенции. Только с ней. Без Советников.

Он смотрел на меня, и я видела в его глазах борьбу: сыновняя почтительность и долг придворного против растущего осознания того, что система, которой он служил, возможно, прогнила изнутри.

— Это опасно, Ясина. Если Совет узнает…

— Они и так знают, что я ходила в архивы! — вырвалось у меня. — Откуда они узнали что я попаданка, стоило мне только рассказать об этом? Я долго думала, и уверена, что на мне или в одежде или в чем-то были какие-то артефакты, передающие информацию или следящие за мной. Мы не можем просто ждать, пока они решат нашу судьбу. Нам нужен союзник. И королева — единственный, кто по статусу может им противостоять. Если она за нас… у нас появится шанс.

Он долго молчал, глядя на пламя светильника. Потом медленно кивнул.

— Ты права. Бегство и поиск камня без поддержки — самоубийство. Нам нужна легитимность. Хотя бы видимость её. — Он подошел ко мне и взял мои руки в свои. Его ладони были теплыми и твердыми.

— Я поговорю с ней. Завтра утром, до первого заседания Совета. Но будь готова ко всему, Ясина. Мать может не поверить. Или испугаться. Или… принять сторону Совета.

Я сжала его руки в ответ, пытаясь передать ему часть своей новой, хрупкой решимости.

— Тогда мы будем хотя бы знать. И начнем действовать соответственно. Но мы должны попытаться. Ради тебя, ради Роберта и Эрнана… ради всех, кто заслужил жить не в осаде, а в мире.

Он притянул меня к себе в быстром, крепком объятии.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — прошептал он мне в волосы. — Теперь отдыхай. Завтра… завтра будет тяжелый день.

Он ушел, оставив меня одну с тревожными мыслями. Я подошла к окну, уперлась лбом в прохладное стекло. Где-то там, в темноте, были Роберт и Эрнан.

Завтра. Все решалось завтра. У королевы. У матери моего мужа, которая боялась надежды больше, чем пустыни.

Я закрыла глаза, пытаясь представить её лицо. Лицо женщины, которая предпочла безопасную тюрьму опасной свободе. Смогу ли я найти слова, чтобы достучаться до неё? Или мы все будем обречены стать ещё одной страницей в архивах, которые Совет сочтет слишком опасными и спрячет в темноту навсегда?

Ночь была беспокойной и бесконечно долгой. Я ворочалась на шелковых простынях, которые казались колючими, прислушиваясь к каждому шороху за