Песня о любви - Эль Кеннеди

черт возьми, Грэхем. Эта женщина просто невероятна. Она может перепеть кого угодно — ее выступление на свадьбе Джиджи не оставило равнодушным ни одного зрителя, — но она предпочитает оставаться в тени и просто пишет хиты для других. Ханна утверждает, что ей не нравится стресс, связанный с выступлениями, но я могу только представить, какой славы она бы добилась, если бы решила писать и исполнять собственную музыку.

— Твоя мама невероятна, — говорю я Уайатту.

— Я знаю. — Он делает быстрый глоток пива, его лицо напрягается. — Черт возьми.

— Что?

— Только что понял, что моя сестра была права. Мне нужно быть добрее к маме. Я такой мудак, когда дело касается музыки. Она не заслуживает того, чтобы я огрызался каждый раз, когда она пытается мне помочь.

Я притворно вздыхаю.

— О боже! Уайатт! Ты что, растешь над собой?

Он вздыхает.

— Думаю, да.

Песня заканчивается, Спенсеры спускаются со сцены и присоединяются к нам. Мы выпиваем, потому что Большой Спенсер заказывает еще одну порцию для именинницы, потом еще одну, потому что Маленький Спенсер заказывает еще одну порцию для именинницы, а потом еще одну, потому что приходит Аннализа и заказывает еще одну порцию. А потом Эдди решает, что да, он тоже должен поучаствовать в покупке выпивки.

К тому времени, как мы с Уайаттом садимся в Uber и едем обратно в дом у озера, мы оба в стельку пьяны. Мы так напились, что ни один из нас не может смотреть прямо, говорить, не смеясь, и сидеть на заднем сиденье дольше трех секунд, не целуясь.

Мне жаль водителя, или, по крайней мере, было бы жаль, если бы я могла чувствовать что — то, кроме желания, потому что всякий раз, когда Уайатт целует меня, я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме ноющей боли между бёдер.

Нам с третьей попытки удается ввести код от ворот. Через несколько минут мы вываливаемся из Uber и с четвертой попытки вводим код от сигнализации. Наконец входная дверь распахивается, и мы вваливаемся внутрь, хохоча до упаду. Это длится не больше двух секунд, потому что внезапно мы снова начинаем целоваться. Уайатт прижимает меня к стене, жадно впиваясь губами в мою шею. У меня кружится голова, пока он целует и исследует мою разгоряченную кожу, проводя языком по шее.

Добравшись до моего уха, он рычит:

— Хочу тебя трахнуть.

Каким — то образом мы добираемся до его комнаты, где пахнет свежими цитрусовыми и хвойным освежителем воздуха.

— Домовой был здесь, — бормочу я между поцелуями. — Ну, домовой. Нет, мужчина. Управляющий был здесь.

— Гарри, — бормочет он в ответ. — То есть, Герни. Хорни?*

*(прим. пер.: пу — пу — пу, снова «наша любимая» игра слов. На русском это звучит не так весело, как на английском, но какой у нас выбор? Небольшое пояснение к Герни — Хорни: Уайатт пытается произнести имя Гарри (Harry), но у него не получается — он запинается, произнося Герни (Herny), и в итоге вместо имени у него вырывается слово Хорни (Horny), что переводится с английского как «возбуждённый»).

Мы падаем на кровать, смеясь до истерики, в алкогольно — сексуальном тумане, и вот он уже стягивает с меня топ, шорты, трусики — а следом и свои штаны. Всё это летит куда — то в сторону, и он прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моему телу, пока его рот не находит мою киску. Он пожирает меня, лижет, посасывает и стонет, лаская мой клитор.

— Я мог бы ласкать эту киску всю оставшуюся жизнь, — бормочет он, пока я двигаю бедрами навстречу его жадному рту.

Мне требуется рекордные две с половиной минуты, чтобы кончить. Неожиданный оргазм накрывает меня волной экстаза, заставляя дрожать. Он в последний раз облизывает меня и, с горящими от удовлетворения глазами, взбирается на моё тело.

Когда он входит в меня до упора, его стон звучит как облегчение и безграничная признательность.

— Такая тугая, детка. Такая идеальная. Хочу быть в тебе вечно.

Боже, я тоже хочу, чтобы он был во мне вечно. Я обхватываю его ногами, впиваясь пятками в его ягодицы.

— Быстрее, — умоляю я.

Он ускоряет темп, входя в меня снова, снова, и снова, а я царапаю ногтями его спину и впиваюсь зубами в плечо. Не понимаю, что со мной происходит, но я словно дикое животное. Кажется, я прокусила его до крови.

Уайатт стонет от боли, а потом ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, и хватает меня за обе руки. Он сжимает мои запястья и закидывает их мне за голову.

— Хватит, — упрекает он.

— Не можешь выдержать немного боли? — дразню я.

— Я хорошо переношу боль. Просто предпочитаю заставлять тебя кричать.

Он выходит, оставляя только головку у моего входа, моя киска пытается крепко сжаться и не дать ему вырваться. Затем, без предупреждения, он врывается обратно и трахает меня так сильно, что я вижу звезды. Кровать трясется, изголовье ударяется о стену. Это необузданная, неприкрытая, чистая животная страсть.

— Почему это так хорошо? — стонет он в отчаянии.

— Не знаю, — беспомощно отвечаю я, а потом зажмуриваюсь и кончаю.

Уайатт ругается, когда я пульсирую вокруг него.

— О господи. Я тоже сейчас кончу.

Уайатт входит в меня в последний раз, погружаясь глубоко внутрь, и находит разрядку. Он со стоном падает на меня, я обнимаю его, и мы оба начинаем смеяться, потому что, черт возьми, это было круто.

Я смотрю на часы и понимаю, что их нет. Моргаю, внезапно потеряв ориентацию. Потом говорю:

— Это... не голубая комната. Кажется, мы в горной, — и Уайатт смеётся ещё громче.

Глава 30. Уайатт

Посмотри на нас, мы такие взрослые

Я просыпаюсь в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, от знакомого голоса в дверях.

— Кажется, у нас проблема.

Я смотрю на Блейк и щурюсь от утреннего света. Господи. Такое ощущение, будто мне в глазницы вонзаются ножи. Я прижимаю ладони к глазам и стону.

— Ага, очень большая проблема, — бормочу я. — Кажется, я никогда так не страдал от похмелья. Как ты можешь стоять на солнце и не умирать медленной смертью?

— О, я умираю. У меня буквально хомяк бегает в голове и долбится о череп.

— Буквально хомяк?

— Да, буквально. Но у нас проблема посерьезнее.

— Ладно, погоди. Сейчас я очень медленно открою глаза.

Я пытаюсь открыть глаза, по чуть — чуть, пока наконец не получается разомкнуть веки и не рухнуть от мучительной боли.

— Я подумала, что, может, описалась, — начинает она.

— Ладно, я не