Порочные намерения - Джей Ти Джессинжер

— Стойте! — кричит Рейнард по-итальянски, протягивая руку. — Не стреляйте! Это моя дочь! Вы не причините ей вреда!

Они замирают и переглядываются, затем смотрят на меня, потом на Винсента, который издает ужасные булькающие звуки, отчаянно пытаясь вдохнуть воздух в легкие.

По выражению лица Винсента — несмотря на боль и панику — я вижу, что он недоволен таким развитием событий.

Мужчины медленно опускают оружие. Рейнард снова обращает свое внимание на меня.

— Ты была тем сыном, который мне был нужен, — говорит он дрожащим от волнения голосом. — Ты всегда была сильной. Преданной. Той, у кого не было проблем с головой. — Он указывает на Винсента, который возмущенно хрипит.

Кровь сочится из уголка его рта и собирается в скользкую блестящую лужицу под телом. Его глаза, как у бешеной собаки, злобно вращаются. Даже сражаясь со смертью, он полон ярости.

— Ты всегда была той, кому я собирался всё передать, Мариана, — говорит Рейнард. — Ты моя истинная наследница.

Я моргаю, наемники ахают, а Винсент рычит, как раненый лев.

Затем всё становится похожим на сон. Кажется, что всё происходит в замедленной съемке. Я вижу, как Винсент лезет в карман пиджака. Вижу, как он достает свой серебряный пистолет. Вижу, как он направляет его на отца. Я чувствую в воздухе едкий запах пороха, который всё еще витает после выстрела, сбившего его с ног. Я вижу еще одну вспышку яркого света, слышу еще один хлопок и треск, похожий на раскат грома.

Голова Рейнарда взрывается, как тыква. Он быстро поворачивается на пол-оборота, а затем падает лицом вниз.

Наступает жуткая тишина. Я неуязвима, я внутри кокона нереальности, который сглаживает все острые углы, поддерживает ровный пульс и ясность ума, отделяет меня от всего этого, как будто я зритель, наблюдающий за фильмом, безмятежный и в безопасности за полупрозрачным экраном.

Винсент делает последний прерывистый вдох, вздрагивает, затем закрывает глаза. Пистолет выпадает из его руки и со звоном падает на пол. После этого он не двигается, его грудь перестает подниматься, и по всем признакам я заключаю, что он мертв.

Я ничего не чувствую.

Я ничего не чувствую, даже когда смотрю на искореженную плоть, которая была Рейнардом. Я понимаю, что, должно быть, нахожусь в глубоком шоке, что мое тело реагирует на серьезную травму, инстинктивно защищаясь психологической отстраненностью, и что позже у меня, вероятно, разовьется ПТСР, но прямо сейчас мне всё равно.

Когда я смотрю на вооруженных людей, которые застыли на месте и пялятся на двери, мне всё равно. Должно быть, на моем лице не отражается ни страха, ни каких-либо других чувств, потому что они смотрят на меня с явным трепетом.

Затем один из них шепчет: — Capo di tutti capi, — и медленно опускается на колено.

Он не смотрит ни на Винсента, ни на Рейнарда, лежащих неподвижно.

Наемник смотрит на меня.

Один за другим остальные тоже опускаются на колени.

Затем они склоняют головы, отдавая дань уважения новому лидеру империи.

Глава ТРИДЦАТЬ ТРИ

Райан

— Какой из них? — кричу я, перекрикивая рев двигателей, и смотрю в иллюминатор самолета на океан, раскинувшийся на четырнадцать тысяч футов подо мной…

И три гребаные мегаяхты, плавающие в миле друг от друга у берегов Вис.

Это было последнее место, куда нас привел GPS, прежде чем последний работающий маячок отключился. Одна миля океана, а не пять футов.

Поделом мне, что я прикрепил к одежде Марианы всего четыре трекера.

Когда я верну свою женщину, она никуда не поедет без дюжины.

— Мы не можем достаточно точно просмотреть спутниковые снимки, чтобы получить идентификаторы корпусов и узнать, кому они принадлежат, но от самого дальнего на западе корабля исходит огромный тепловой сигнал. — У нас плохая связь, и голос Коннора то пропадает, то появляется, но я всё равно слышу, как он говорит: — На этом корабле должны быть сотни людей.

Что имело бы смысл, если бы ваш бизнес заключался в торговле людьми.

Представляя себе корабль, полный испуганных маленьких девочек вдобавок к Мариане, я киплю от гнева. Не могу дождаться, когда всажу пулю в череп этого больного ублюдка.

— Принято. Конец связи.

Я вешаю трубку спутникового телефона, прежде чем Коннор успевает сказать что-нибудь еще. На данный момент сказать больше нечего. Кроме, может быть, «желаю удачи».

Или сайонара.

Я убираю телефон в карман куртки, надеваю тактические очки и показываю большой палец худощавому парню с дредами из Skydive Italia. Он был более чем рад взять меня с собой в одиночный прыжок, когда я дал ему пять тысяч наличными плюс еще несколько тысяч за парашют и снаряжение, которые он не получит обратно, но теперь он не слишком доволен, после того как увидел, как я достаю из рюкзака кучу оружия и боеприпасов и рассовываю их по всему телу.

Он это переживет.

Парень рывком открывает дверь и отходит в сторону. Ледяной ветер бьет меня по лицу. Рев двигателей становится оглушительным. На такой высоте мне не нужен дополнительный кислород, но дышать всё равно будет тяжело, пока я не окажусь под куполом. Я сажусь на выступающую платформу и сдвигаюсь к самому краю, затем выгибаюсь и отталкиваюсь ногами, чтобы прыгнуть.

Это дерьмо намного веселее, когда ты выбегаешь из кузова C-130 со своими приятелями.

Через несколько секунд я падаю с предельной скоростью. Сила и рев ветра огромны, но само падение безмятежно. Я лежу на животе в небесной пустоте, внизу — огромный голубой полумесяц, изгибающийся у горизонта, а над ним — яркое белое солнце. Звук свободного падения похож на бесконечный шум прибоя.

И всё, о чем я могу думать, это Мариана. Мариана. Мариана.

Она пульсирует в моей крови. Знать, что я так близко к ней, что я почти там, — это своего рода безумие. Я заставляю себя сосредоточиться и считаю секунды, пока мой высотомер не скажет мне, что пора спускать парашют.

Как только я это делаю, уровень шума снижается. Рев ветра стихает, и сквозь ветви навеса доносится лишь свист. Дышать становится легче, вокруг воцаряется спокойствие.

И теперь я как на ладони.

Если на яхте Морено есть зенитные ракеты, то сейчас я это выясню.

Подлетая ближе к яхте, я вижу, какая она массивная, длиннее футбольного поля и к тому же шире. Ни на одной из палуб никого не видно, и это