Порочные намерения - Джей Ти Джессинжер

правый борт, пламя бушует на всех палубах и вздымается высоко в небо. Яхта почти полностью разрушена. Спутники на штурвале сорваны. Все стекла на всех палубах разбиты. По всему корпусу клубится дым и химические испарения, едкие облака которых режут мне глаза.

Вокруг яхты раскинулось огромное поле обломков: куски стекловолокна, мебели и металла, частично погруженные в воду, покачиваются на волнах, почерневшие и скрученные в уродливые формы. На воде также видна пленка из дизельного топлива, отражающая маслянистые радуги.

Я не вижу никаких тел, но по уровню разрушений и обжигающему жару пожара очевидно, что, если бы кто-то был на борту, он не смог бы выжить.

Армин медленно кружит вокруг громадного остова судна, держась на безопасном расстоянии от ревущего пламени и осторожно лавируя через поле обломков. Я перегибаюсь через борт и отчаянно ищу любой признак жизни, кого-нибудь, кто машет мне из воды, малейший намек, который дал бы мне надежду.

Там ничего нет.

Яхта превратилась в горящий, почерневший остов, а океан вокруг погрузился в зловещую тишину.

Только когда слышу вертолеты и смотрю в небо, я понимаю, что упал на колени.

И этот ужасный животный крик, который, кажется, доносится отовсюду, исходит от меня.

* * *

Следующие несколько часов слились в одно пятно. Люди. Деятельность. Шум. Вопросы.

Так много гребаных вопросов.

Первыми на место происшествия прибывают люди из береговой охраны Хорватии, за ними следуют военно-морской флот, поисково-спасательные группы, Интерпол и, наконец, ФБР. Вокруг также много зевак на лодках, а над головой проносятся вертолеты с журналистами и папарацци.

Оперативные сотрудники ФБР и Интерпола собираются вместе, чтобы допросить меня, пока поисково-спасательные команды приступают к работе. Я ничего не помню из того, какие вопросы мне задавали или что я отвечал. Я помню, как меня физически удерживали, пока полиция уводила меня с места происшествия, и как Армин сказал им, чтобы они успокоились, потому что я в порядке.

Но я не был в порядке. Я никогда не был так далёк от порядка. Я был в ярости и винил себя, отчаянно желая оказаться в любой другой реальности, кроме той, в которой я жил.

В порту Вис меня отпускают сотрудники ФБР и говорят, что я могу идти, а они свяжутся со мной, если понадобится. Думаю, к тому моменту им уже надоело иметь со мной дело. Я не раз слышал, как они бормотали что-то вроде «сумасшедший», «ненормальный» и «срыв». Я встречаюсь с остальными членами команды из Metrix, которые, взглянув на меня, сразу же звонят Коннору, чтобы тот оказал мне поддержку.

Но я не могу с ним поговорить. Все слова застряли у меня в горле. Я стою на парковке в сумерках, прижав телефон к уху, и слушаю, как говорит мой лучший друг. Внутри меня, словно змеиное гнездо, клубится тревога.

На мгновение, когда он говорит мне, что есть спутниковые снимки, на которых видно, как тендер отходит от яхты прямо перед взрывом, меня захлестывает сладкая, пьянящая надежда, от которой я дрожу. Но потом Коннор говорит, что на видео с камер наблюдения в порту хорошо видно всех, кто сошел с этого судна, и Марианы среди них не было.

Как и Морено.

Последствия этого… то, через что ей, возможно, пришлось пройти, то, почему он отослал всю команду, чтобы остаться с ней наедине…

И тогда я теряю дар речи. Пустота. Всё замирает, кроме мерзкого голоска в моей голове, который твердит, что, если бы я только сел на правильную яхту, всё было бы по-другому.

Если бы я не потерпел неудачу, Мариана была бы всё еще жива.

День сменяется вечером, а я всё стою на парковке, глядя на запад, наблюдая за поднимающимся вдалеке дымом и надеясь, что кто-нибудь придет и скажет мне, что произошло чудо, что всё это было ошибкой. Что ее не было на той яхте, что Мариану нашли целой и невредимой с Ларри Эллисоном и его семьей, или что она плыла невредимая на обломке корабля, или что она сбежала от Морено и всё это время ждала меня на другом конце причала.

Этот момент так и не наступает.

С каждым прошедшим часом я умираю тысячей маленьких смертей, пока от меня не остается ничего, кроме тени.

* * *

Словно призрак, я неделями брожу по порту Вис, немой и скорбящий, впитывая каждую крупицу информации о взрыве, которую сообщают различные органы власти: что было обнаружено, как проходит процесс очистки, что они пытаются сделать, чтобы сдержать огромный разлив дизельного топлива из двигателей. Я остаюсь там еще надолго после того, как съемочные группы уехали, а остальные ребята из Metrix вернулись в Штаты. Логика подсказывает мне, что больше нет причин оставаться, пока, наконец, реальность не становится очевидной.

Мариана ушла.

Еще раз.

Только на этот раз она ушла навсегда.

Глава ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

Райан

Два месяца спустя

— Скажи мне, что ты хотя бы ешь. В последний раз, когда я видел тебя в Skype, ты выглядел как пациент после химиотерапии.

— Господи, Коннор, ты говоришь как моя бабушка. И, кстати, это не комплимент. Эта женщина была огромной занозой в заднице.

Его ответ по телефону звучит грубо.

— Брат, скажи мне, что ты ешь, чтобы мне не пришлось просить свою жену взломать дорожные камеры в Париже, чтобы раздобыть для меня гребаные доказательства!

Мои губы приподнимаются в самом близком подобии улыбки, на которое я сейчас способен. Только сегодня утром я практиковал это перед зеркалом в ванной моего отеля, осознавая, что люди начали с опаской переходить улицу, когда увидели, что я иду к ним.

Я уверен, что это из-за безумного взгляда в моих глазах, но, возможно, из-за растрепанных волос и жидкой бороды. Я начинаю выглядеть как близнец Армина. Всё, чего мне не хватает, — это коврика, приклеенного к моей спине, и я буду готов.

— Я ем. Прямо сейчас, и это должно тебя радовать.

— Я тебе не верю.

Я вздыхаю, качая головой. Он хуже, чем моя бабушка.

— Вот, послушай. — Я перегибаюсь через стол и запихиваю в рот еще один большой ломоть деревенского хлеба, намазанного утиным конфи, жуя в телефон так громко, как только возможно для человека.

Коровы едят тише. Чемпионы по поеданию пирогов ведут себя тише. Я чавкаю, как свинья у кормушки.

Несколько человек за соседними столиками оборачиваются и бросают на меня возмущенные взгляды, как будто я оскорбил их предков своим отвратительным жеванием, но после четырех недель во Франции