Порочные намерения - Джей Ти Джессинжер

— Опять напьешься? — спрашивает Коннор.

— Да, бабушка, опять напьюсь.

— Я беспокоюсь о твоей печени.

— Ты обо всём беспокоишься. Прекрати. Я большой мальчик.

Наступает напряженная пауза.

— Ты мой лучший друг. Ты мой брат. И я люблю тебя, чувак. Не забывай об этом, ладно?

Я люблю тебя. Три слова, которые мы с Марианной никогда не говорили друг другу. Три слова, которые я никогда больше не смогу услышать без того, чтобы меня не захлестнули боль и сожаление.

— Ага, — говорю я, чувствуя, как сдавливает горло. — Позвоню тебе позже.

Я вешаю трубку, не попрощавшись, потому что знаю, что мой голос дрогнет. Коннор и так уже достаточно обеспокоен.

Возвращается официантка. Она ставит на стол передо мной большой стакан молока и поворачивается, чтобы уйти.

— Подождите. — Я указываю на стакан. — Я это не заказывал.

Она пожимает плечами.

— Мне сказали принести это.

Она уходит, не оглядываясь, оставляя меня в пьянящем тумане от шампанского. Я оглядываю все столики поблизости, гадая, кто из этих придурков решил, что я слишком много выпил и мне пора переходить на молоко, но никто не обращает на меня внимания.

Затем легкий ветерок шевелит листья деревьев, затеняющих внутренний дворик, и луч света падает на стекло таким образом, что освещает его сзади.

Я никогда раньше не видел, чтобы молоко искрилось. Радужные призмы танцуют на белой скатерти, прежде чем исчезнуть, когда ветер снова колышет листья.

Какого хрена?

Я подношу стакан ближе и опускаю в него палец. Я не могу достать до самого дна, поэтому беру ложку и опускаю ее в стакан. Она ударяется обо что-то твердое.

На дне стакана что-то есть.

Что-то, что сверкает.

Я вскакиваю со стула так резко, что он с грохотом опрокидывается назад. Не обращая внимания на вздохи и неодобрительное бормотание, возникающие вокруг меня, я смотрю на стакан молока так, словно это бомба. Как будто она может взорваться в любую секунду, точно так же как мое сердце может взорваться в моей груди.

Дрожащей рукой я протягиваю руку и опрокидываю стакан.

Молоко выливается, растекается по белому льняному полотну, скапливается вокруг моей тарелки и стекает по краю стола, пока стакан не пустеет. Остается только большой кусок голубого льда.

Это бриллиант Хоупа.

— Мариана! — кричу я во всю силу своих легких, описывая дикий круг, шатаясь, руки слабеют, пока я ищу ее, пытаюсь хоть мельком увидеть. — Ангел!

Все в ресторане замолчали и уставились на меня. Слышен только шум машин на улице за патио и тихий шелест ветра в кронах деревьев.

Я хватаю бриллиант и бегу в ресторан, расталкивая всех на своем пути. Раздаются крики, проклятия, звон тарелок об пол. Когда я вижу, как моя официантка принимает заказ у пожилой пары за столиком у окна, я бросаюсь к ней, как паломник в конце тысячемильного путешествия по пустыне, когда он впервые видит святой город.

— Где он? Человек, который заказывал молоко! Кто он такой и куда ПОШЕЛ? Я так сильно сжимаю ее руку, что она издает короткий крик паники.

— Я не знаю! Я не видела, кто это заказывал! Мой менеджер сказал мне…

Она кивает в сторону приземистого черноволосого мужчины с крючковатым носом, который идет к нам из кухни. Он явно не в восторге от меня.

— Месье! — кричит он, грозя пальцем, под пристальными взглядами всех посетителей ресторана. — Месье, с нас хватит! Убирайтесь! Я больше не буду терпеть такое…

Я хватаю его за лацканы пиджака и притягиваю к себе так, что мы оказываемся нос к носу. Затем я рявкаю ему в лицо: — КТО ЗАКАЗАЛ ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ СТАКАН МОЛОКА?

Он моргает один раз, испуганно выдыхая, затем выпаливает: — Женщина, женщина в черной вуали. Она вошла, заказала молоко и сказала, чтобы я принес его к вашему столику, она сказала, что вы поймете, что это значит, и дала мне чаевые в сто евро…

Я трясу его так сильно, что его глаза начинают бегать по глазницам, как шарики. В моих венах пульсирует ритм женщина, женщина, женщина.

— КУДА ОНА ПОШЛА?

Менеджер указывает на входную дверь.

— О-она исчезла! Я больше ничего не знаю! Больше она ничего не сказала!

Я отталкиваю его и выбегаю за дверь. На тротуаре я поворачиваюсь во все стороны, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-то черное. Всё вокруг кружится, и я ничего не вижу. Мое сердце — как петарда, пульс — как лесной пожар, а кожа покрывается мурашками от электричества.

Затем, за углом здания в полуквартале от нас, я вижу что-то темное, вздымающееся и хлопающее, как парус на ветру, прежде чем исчезнуть из виду.

Край длинной черной вуали.

Я бегу быстрее, чем когда-либо в жизни. Я — молния, с треском проносящаяся над тротуаром. Я — сверхзвуковая волна.

Я Лазарь, воскресший из мертвых.

Когда я, запыхавшись, сворачиваю за угол, то вижу вдалеке на многолюдной улице фигуру, закутанную в черное. Фигура идет быстрым шагом, глядя прямо перед собой, ее походка целеустремленная, она лавирует между прогуливающимися пешеходами и сворачивает в переулок как раз в тот момент, когда я начинаю бежать.

Добравшись до переулка, я обнаруживаю, что он пуст, если не считать пары зловонных мусорных контейнеров и разбросанного мусора. Окна в высоких кирпичных зданиях по обеим сторонам смотрят на меня пустыми глазницами. Одинокий голубь клюет землю, в панике хлопая крыльями, когда я проношусь мимо него с криком отчаяния.

Но в спешке я кое-что упустил. В середине переулка есть дверь, приоткрытая настолько, что свет изнутри падает на булыжники манящим желтым пятном.

Мое сердце колотится где-то в горле, я медленно отступаю и толкаю дверь.

Я вхожу в художественную галерею. Здесь светло и просторно, повсюду стильные пары, которые общаются и пьют шардоне. Я словно во сне прохожу по залу, в ужасе глядя на все эти яркие картины в рамах, висящие на белоснежных стенах.

На каждой картине изображена стрекоза.

— Мистер Маклин? Простите, сэр, вы Райан Маклин?

Я поворачиваюсь на голос. Это женщина, которую я никогда раньше не видел, элегантная рыжеволосая в сшитом на заказ костюме цвета слоновой кости. Она очень красива, с молочно-бледной кожей и загадочными глазами, ее огненные волосы собраны в низкий шиньон. Она улыбается мне, ожидая ответа.

— Да, — говорю я хрипло, обретая дар речи. — Я Райан Маклин. А вы кто?

— Женевьева, — отвечает она, как будто это имя должно что-то значить для меня.

Я сглатываю, пытаясь сохранить самообладание, когда внутри меня воют волки и бушуют ураганы.

— Где она? Где Мариана?

Улыбка Женевьевы становится шире.

— Извините, я