Восьмая жена Синей Бороды - 2 - Ариша Дашковская

Но ее радость была преждевременной. Ее состояние стремительно ухудшалось. Голова гудела, реальность воспринималась смазанно, от боли мысли путались. Ей хотелось лечь прямо на пол, скрутиться жгутом, и громко выть, но маленькая, хрупкая Тея упрямо куда-то тащила ее по бесконечным коридорам.

У основания лестницы, ведущей на второй этаж, Энни поняла, что больше не сможет сделать ни единого шага.

— Ключи, — пробормотала она и закатила глаза.

Сил Теи хватило лишь на то, чтобы замедлить падение обмякшего тела, не дав Энни удариться головой о паркет.

Глава 44

Энни очнулась от прикосновения чего-то мокрого к губам. Веки открылись с трудом. Первым что она увидела, был рыжий отблеск вечерней зари на стене ее спальни. И только потом, переведя взгляд вправо, она поняла, что в комнате не одна. На стуле у изголовья кровати сидел Дезмонд, держа чашу с водой и чистую тряпицу. Вероятно, перед тем как она очнулась, он промакивал ее губы.

Энни заерзала, безуспешно пытаясь приподняться.

— Лежи. Береги силы, — хрипло велел он.

С минуту Энни молчала. Она не только не помнила, как оказалась здесь, но и никак не могла восстановить ход событий. В памяти всплывали яркие, пугающие картины, граничащие с бредом.

Вот она вертит в руках банку с уродливым сизым младенцем. Внезапно он открывает глаза и переводит взгляд прямо на ее лицо. Банка выскальзывает на пол, разбиваясь на несколько крупных осколков. Брызги едкой жидкости попадают на ее башмачки, прожигая дыры. А младенец, оказавшись на свободе, как жирная гусеница медленно ползет к ногам Энни...

Вот спускается в темное подземелье с Теей...

Вот убегает из охваченного огнем замка, прижимая к груди голубое одеяльце, в которое завернут ее малыш. Пламя лижет крышу, вырывается из окон, в ночное небо взвивается сноп оранжевых искр. Ребенок плачет. Она окидывает уголок одеяльца, чтобы успокоить сына, но из пеленок на нее таращится выпученными глазами голова Куло...

Вот она лежит обнаженная на алтаре, застеленном малиновым шелком. Ее руки и ноги закованы в цепи, а перед ней стоят мужчины в черных балахонах и бархатных полумасках...

А потом она бежит по залитому лунным светом лесу, спасаясь от зверя. Ветки хлещут по лицу, платье цепляется за кусты терновника, ноги путаются в извилистых корнях. Она спотыкается и падает навзничь. И тут ее настигает ругару: полуволк-получеловек. Он заносит над ней когтистую лапу, чтобы вырвать ее сердце...

— Я ничего не помню. В голове все смешалось, — жалобно простонала она.

— Ты упала с лестницы. Оступилась. Тебя нашла Вилма.

Энни задумалась, пытаясь вспомнить момент падения.

— Не помню.

Единственное, что отпечаталось в памяти, — адская боль, будто из ее живота вынимали внутренности. Энни прислушалась к своим ощущениям. Боли она не чувствовала, только сильную слабость.

— Мой ребенок? — она осторожно коснулась живота.

Уэйн покачал головой.

Энни обхватила живот, будто ребенок был все еще там. Горькие слезы не прекращающимся потоком полились по ее щекам.

Дезмонд поставил чашку на пол и, переместившись на кровать, прижал Энни к себе. Он поглаживал ее по волосам и шептал что-то успокаивающее. Энни не заметила, в какой момент в его руках появилась маленькая бутылочка. Он поднес горлышко к ее губам, и Энни сделала несмелый глоток. Пряная, чуть горьковатая жидкость приятным теплом окутала ее небо.

— До дна, — негромко, но требовательно произнес он.

Она повиновалась, и вскоре почувствовала себя спокойно и уютно в руках мужа.

Две недели Дезмонд не отходил от нее — кормил с ложечки, читал книги, поправлял постель, поил лекарством. Все это время Энни терзалась чувством вины: муж заботился о ней с такой любовью, а в ее сердце крепко засело необъяснимое чувство, что с Дезмондом что-то не так. Могло ли между ними произойти что-то, о чем она не помнила?

Дезмонд говорил, что почти неделю она металась в бреду, находясь между жизнью и смертью. Так что в том, что ее теперь подводила память, не было ничего необычного. Как и в том, что ее мысли таяли раньше, чем успевали окончательно оформиться.

Постепенно силы возвращались к ней. Без особых усилий она уже могла пройтись до уборной и обратно, или дойти до клетки с Каргой, чтобы покормить ее. Болезнь хозяйки ворона восприняла философски. Пока Энни лежала в кровати, заботы о птице взял на себя герцог. Поэтому какого-то беспокойства об Энни ворона не проявляла. Ей было тепло и сытно. А чьи руки дают ей мясо, было второстепенным.

Зато Хок практически поселился у постели Энни. Первое время даже отказывался от еды. Пес позволил себе притронуться к пище, только когда почуял, что опасность миновала. Дезмонд в шутку приревновал пса, высказывая недоумение, чем так Энни могла очаровать четырехлапого монстра.

И хотя физически Энни крепла, ее душевное состояние оставляло желать лучшего. Чувства ее притупились, смазались. Умом Энни понимала, что потеряв ребенка, она должна была испытывать сильное горе. Но ей было все равно. Она замирала, прислушиваясь к себе, чтобы уловить хотя бы слабенькую нотку скорби. Но слышала лишь тишину.

Это было странным. Она никогда не была такой — бесчувственной, безвольной, послушной.

Энни часто задумывалась над этим, и ей казалось, что ответ где-то рядом, на виду, просто она его не видит.

Как-то в момент таких раздумий, она подскочила, поддавшись внезапному порыву, и схватила со стола бутылочку со снадобьем. Без промедления она вылила содержимое бутылки в раковину, наблюдая, как коричневатая жижа исчезает в отверстии слива. Открыв кран, она сполоснула фарфор, смывая следы своего преступления.

Вернувшись в спальню, некоторое время она раздумывала, чем бы заполнить бутылку. На ее счастье, в чашке оставался недопитый ею травяной настой. Напиток перестоял и потемнел. Без колебаний Энни перелила его в бутылочку. Рукавом протерла пролившиеся капли. Однако было одно «но». Снадобье было светлее, чем настой. Пришлось вернуться в ванную и исправить этот недочет путем разбавления водой.

После нехитрых манипуляций, произведенных на скорую руку, от снадобья осталось одно название. Хотя по внешнему виду этого сказать было нельзя. Оставалось надеяться, что Дезмонд ничего не заподозрит или не надумает сам подлечиться.

Теперь все решало время. Только оно могло показать, права ли Энни в своих догадках. Если ее эмоции вернутся, значит, к ее состоянию Дезмонд приложил свою руку. А ведь за ним и раньше водился такой грех.

Про себя Энни отметила, как ревностно герцог следит за тем, чтобы она не пропускала прием снадобья. Он напоминал ей каждый раз и внимательно следил за тем, сколько она отпивает.