Сгорая от любви - Рокиа

слева выстроились две шеренги солдат, застывших по стойке «смирно» и готовых отдать за меня жизнь. Я выхожу из машины в сопровождении двух гвардейцев, оберегающих каждый мой шаг. При моем приближении солдаты отдают честь, не теряя бдительности.

Я поднимаюсь по ступеням Арены. Гул толпы и ликующие вопли разносятся из каждого угла, а тяжелый запах пота всё сильнее въедается в воздух. Позади меня идет королевская свита вместе с Вирджинией.

«Но в чем виноват народ? Неужели только жители богатых секторов достойны защиты?»

Я не могу обернуться и увидеть выражение её лица, но готов поспорить, что её губы скорбно опущены от жалости и печали. Эмоции, которые я не имею права себе позволить.

— Его Высочество, Король Эдоардо! — гвардеец объявляет о моем прибытии, и над Ареной мгновенно воцаряется тишина.

Я ступаю на верхнюю площадку. Трибуны заполнены знатью и богачами из первых секторов. Они склоняют головы в знак почтения, а их изысканные наряды и драгоценности беззастенчиво кричат об их статусе. Я прохожу к возвышающемуся трону в почетной ложе — отсюда открывается лучший вид на схватку, которая развернется в грязевой яме.

— Ваше Высочество, мы вас заждались. — Верховный жрец приближается, волоча по полу подол своей белой тоги. — Это прекрасный способ принять извинения внешних секторов и вернуть в королевство мир и порядок.

— В таком случае, предлагаю начать.

Жрец кивает гвардейцу у ямы:

— Разумеется, Сир.

Звук трубы приковывает к себе внимание собравшихся. Я опираюсь локтем о подлокотник трона и перевожу взгляд на Жреца, который подходит к микрофону. На огромном черном экране, висящем слева, его лицо появляется крупным планом. Часть зрителей следит за ним взглядом, другие наводят дорогие бинокли, развлекаясь как дети.

Но я ищу лишь одно. Слегка поворачиваю голову и вижу её: Вирджиния стоит в паре метров позади меня, сжимая в руках бутылку вина.

— Мы собрались здесь после чудовищного акта бунта против нашего Короля и нашей системы, — разносится голос Жреца. — Веками королевская семья поддерживает мир и порядок, разделяя земли на сектора. Сплоченность, самоотверженность и верность — вот ценности, которые каждый гражданин обязан хранить и никогда не предавать. Если хоть один элемент мозаики бунтует, он ставит под удар годы упорного труда и жертв. Раскаявшиеся и удрученные жители внешних секторов сразятся друг с другом в рукопашных боях. Лишь самые достойные выживут и удостоятся чести получить королевское помилование. Любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти. Любой, кто сдастся, будет приговорен к смерти. Любой, кто воспротивится…

Её нижняя губа подрагивает, пока она смотрит на экран и слушает речь Жреца, предваряющую начало бойни. В её глазах вспыхивает негодование, она хмурится, и её пальцы сжимают бутылку так сильно, что белеют костяшки.

Я возвращаю взгляд к яме.

— Налей вина, — повышаю я голос.

Её шаги приближаются. Она возится с бутылкой и бокалом. Нежный ванильный аромат её волос смешивается со зловонием сточных вод, пропитавшим это место. Я вдыхаю, наполняя легкие нотами её духов.

— Мне весьма любопытно взглянуть… — Голос Верховного жреца разражается привычным высокомерием. — …как бьются эти оборванцы.

Гнусное веселье, блестящее в его глазах, вызывает у меня тошноту, но я заставляю себя улыбнуться.

— Прошу, Сир, — Вирджиния протягивает мне кубок с опущенной головой.

Уверен, она слышала слова Жреца, но она учится всё лучше скрывать свои чувства. Я беру бокал, и внезапный оглушительный рев разрезает воздух. Взгляд Вирджинии приковывается к экрану, на котором транслируют открытие ворот ямы. Едва заметная морщинка прорезает её лицо от напряжения, но она тут же возвращает себе бесстрастную маску.

— Останься здесь, возможно, я захочу еще, — приказываю я, и она молча кивает.

Пожалуй, стоило оставить её во дворце. Я постукиваю указательным пальцем по ободку бокала, наблюдая, как заполняется яма. Нет, это вызвало бы подозрения. Фаворитка обязана следовать за Королем повсюду. Без исключений.

Верховный жрец откашливается:

— Ваше Высочество, полагаю, пора начинать.

Я киваю, приподнимаю бокал и подношу его к губам. Впалые щеки, босые ноги и иссушенные голодом лица, растерянно озирающиеся по сторонам. Я делаю глоток вина под восторженный рев, взрывающий трибуны.

— Развлеките нас!

— Покажите, на что способны!

— Мы хотим крови!

Ужас выжигает их глаза, но они покорно бредут друг за другом, пока не заполняют яму. Жрец, объявивший начало боя, отступает в сторону вместе с шеренгой гвардейцев, чья задача — утаскивать тела тех, кто погибнет. Свист разрезает воздух, и над трибунами воцаряется тишина, но никто не двигается. Словно жалкие муравьи, не ведающие своей судьбы, они растерянно и потрясенно озираются. Богачи и знать из первых секторов разглядывают их с нездоровым вожделением.

— Ваше Высочество, подтолкнем их немного?

— Они знают правила, Верховный жрец. Нет необходимости, — я поворачиваюсь к нему.

Он поправляет очки на переносице, уголки его губ приподнимаются в самодовольной улыбке:

— Полезно освежить им память, иначе они никогда не воспримут вашу власть всерьез. Не станут уважать вас. Как и всегда, я прошу у вас полного доверия, Сир.

Его глаза следят за каждым моим движением, ловят каждую эмоцию и мельчайшую трещину в броне. Стервятник, готовый сожрать мою плоть при малейшем намеке на неуверенность. Я отвечаю слабым кивком. Жрец дает знак дежурному солдату; тот подходит ближе, выслушивает шепот на ухо и стремительно бросается к ступеням, ведущим к яме. Привычные цепи жадно сдавливают мне горло. Указательным пальцем я ослабляю галстук, а другой рукой подношу бокал к губам. Я позволяю терпкому вину облегчить мои мысли.

Камера крупным планом снимает Жреца, сжимающего микрофон обеими руками, пока позади него шеренга гвардейцев принимает боевую стойку.

— Любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти, — повторяет он.

Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.

Крики раздирают Арену, кровь разлетается во все стороны. Кровавая бойня мгновенно перерастает в хаос: толпа сбивается в кучу, пытаясь найти место подальше от снайперов. Камера фиксирует разбросанные по земле тела: пулевые отверстия во лбу, на щеках, шее и груди, разинутые рты и застывшие от ужаса лица. Гвардейцы вмешиваются, подбирают трупы и вытаскивают их из ямы.

Жрец нарушает тишину:

— Повторяем еще раз: любой, кто откажется драться, будет приговорен к смерти. Любой, кто сдастся, будет приговорен к смерти. Любой, кто воспротивится, будет приговорен к смерти.

Камера выхватывает уцелевших, перепачканных грязью и кошмаром. Они тупо смотрят на лужи крови, оставшиеся от их товарищей. Некоторые с трудом поднимаются на ноги — их бьет такая крупная дрожь, что они спотыкаются на ровном месте. Другие так и остаются лежать в параличе.

— Еще вина, Сир? — голос Вирджинии звучит как тихий, едва уловимый шепот.

Я киваю и пододвигаю бокал